В центре — чаша из вулканического стекла, чёрная, гладкая, уже теплая от крови тех, кто стоял здесь до них.
Сегодня зрителей мало, но каждый — сила.
- Фрейя — на насесте, крылья сложены, когти впились в балку.
- Сигга — в первом ряду, в тюленьей шкуре, глаза чёрные от волнения.
- Инга — висит под потолком, крылья раскрыты, готовые в любой момент пикировать.
- Рагнхильд — у входа, скрестила огромные руки, молот висит за спиной.
- Арнар — в двух метрах от круга, рубашка расстёгнута, грудь вздымается, когти полностью выдвинуты, глаза чистое золото.
Гуннар входит последним.
Сегодня он не гигант.
Сегодня он «человек».
Два тридцать ростом, кожа серая, как пепел после пожара, мышцы как скалы.
Голый по пояс.
На груди — старая руна «kaun» (боль), выжженная кислотой ещё в тринадцатом веке.
Штаны из чёрной кожи, босой.
В правой руке — нож длиной в локоть, метеоритное железо, рукоять из кости йотуна.
Он кладёт нож на край круга.
— Твой, рыжая.
Лина кладёт рядом свой — подарок Рагнхильд.
Клинок вспыхивает синим огнём, руны по лезвию поют.
Они заходят в круг одновременно.
Цепи поднимаются из пола, смыкаются над головами — стальная паутина.
Теперь выйти можно только победителем.
Или трупом.
Гуннар первым.
Без слов, без церемоний.
Берёт нож, режет ладонь глубоко — до кости.
Чёрная кровь, густая, как смола, капает в чашу.
Одна капля.
Шипит.
Дымится.
Но не кипит.
Он смотрит на неё — глаза два раскалённых угля.
— Твоя очередь, кицунэ.
Лина берёт свой нож.
Рука не дрожит.
Режет ладонь медленно, от основания мизинца до основания большого пальца — длинная, ровная рана.
Кровь алая, живая, с золотыми искрами.
Капает в чашу — одна капля.
Сначала тишина.
Потом чаша начинает дрожать.
Чёрная кровь Гуннара темнеет ещё сильнее.
Алая Лины — вспыхивает золотом, как расплавленное солнце.
И вдруг — чёрная кровь закипает.
Сначала пузыри.
Потом фонтан.
Кровь вырывается из его ладони струёй, бьёт в потолок, падает обратно кипятком, прожигая пол.
Гуннар рычит, пытается сжать кулак — поздно.
Кожа на руке трескается, из трещин течёт кипящая смола.
Лина стоит спокойно.
Её кровь в чаше светится, поёт, превращается в крошечный огонёк, который поднимается вверх и зависает над чашей, как маленькое солнце.
Цепи падают.
Круг рушится.
Пол под ногами Гуннара проваливается на метр — он падает на колени.
— Невозможно… — хрипит он, голос ломается, как камень.
Лина подходит вплотную.
Наклоняется к самому его уху.
— Кровь лжи кипит, Гуннар.
Триста лет ты держал остров в цепях.
Триста лет ты пил чужую боль.
А моя кровь — любовь.
Моя кровь — свобода.
Твоя — просто грязь.
Она поворачивается к Совету, голос разносится по всему ангару:
— Договор 1262 года разорван.
Навсегда.
Отныне Исландия принадлежит тем, кто любит её, а не тем, кто держит её в рабстве.
Тишина длится ровно три секунды.
Потом Фрейя издаёт крик — такой, что стёкла в ангаре лопаются.
Сигга воет по-сельки, прыгает в круг и обнимает Лину так крепко, что рёбра хрустят.
Инга пикирует вниз, крылья поднимают вихрь.
Рагнхильд бьёт кулаком в стену — стена рушится наружу, открывая вид на море.
Арнар врывается в круг.
Хватает её за талию, поднимает в воздух, целует до крови, до синяков, до слёз.
— Вторая ночь — твоя, — шепчет в её губы, голос дрожит. — Ты… ты разорвала чёртов договор.
— Осталась одна, — отвечает она, прижимаясь лбом к его лбу.
Гуннар поднимается.
Лицо в трещинах.
Глаза почти потухли.
— Третья ночь… — хрипит он.
— Через три дня.
На Катле.
Там, где твоя стая сгорела, волк.
Там… ты узнаешь настоящую цену.
Он исчезает в чёрном дыму, оставляя после себя только запах горелого камня.
Арнар прижимает её к себе так крепко, что она задыхается.
— Что бы ни было на третьей ночи, — шепчет он, — мы пройдём это вместе.
Я обещаю.
Лина кивает.
— Вместе.
Они выходят из ангара.
На улице идёт снег — первый в этом году.
Белый, чистый, мягкий.
Она поднимает лицо к небу.
Снежинки падают ей на ресницы, на губы, тают на метке.
Арнар целует каждую.
Две ночи позади.
Одна впереди.
Но теперь весь скрытый мир знает:
Рыжая чужачка больше не чужая.