Глава 2. Первый запах серы
Квартира пахла кофе и свежей краской. Маленькая, но светлая: белые стены, деревянный пол, на окнах — горшки с мятой и базиликом. На столе — записка:
«Добро пожаловать. Чай в банке с волком. Хлеб завтра с шести. Не бойся звуков ночью — это просто остров дышит. Ф.»
Лина упала на кровать и проспала четырнадцать часов. Проснулась от того, что внизу кто-то пел. Голос женский, низкий, с хрипотцой. Песня была на исландском, но слова ложились прямо в сердце, будто она знала их всегда.
Шесть десять утра. За окном ещё темно. Она спустилась вниз.
Пекарня «Sandholt» уже жила. Внутри жарко, влажно, пахло дрожжами и ванилью. За прилавком стояла женщина лет сорока пяти: короткие платиновые волосы, руки в муке по локоть, на правом предплечье — татуировка огромного крыла, каждое перо прорисовано так, что казалось живым.
— Ты Лина, — сказала она, не отрываясь от теста. — Арнар звонил. Сказал: «Рыжая, упрямая, глаза горят, руки не кривые». Я Фрейя. Раздевайся, мой руки, будешь месить ржаной.
— Я… никогда не месила.
— Научишься. Здесь всё учатся быстро. Или не учатся вообще.
Первый день прошёл в пару и смехе. Фрейя ругалась, когда тесто липло, шутила грязно и вкусно, рассказывала, как в девяностых пекла хлеб для американских военных на базе в Кефлавике и зарабатывала больше, чем все они вместе взятые. Лина молчала, но улыбалась всё шире.
В обед Фрейя отрезала ей огромный кусок тёплого хлеба, намазала толстым слоем масла и сказала:
— Иди гуляй. Город маленький, но жадный. Заберёт тебя, если дашь слабину.
Лина вышла на улицу. Дождь сменился мелкой водяной пылью. Она пошла вниз, к морю. Прошла мимо ярких домов, мимо туристов в непромокаемых куртках, мимо кофейни, где за чашку просили столько, сколько она зарабатывала в Киеве за смену.
На набережной остановилась. Ветер трепал волосы, забивал в лёгкие соль и запах водорослей. Вдалеке стояла гора Эсья — чёрная, с белыми прожилками снега, будто исполосованная когтями.
Земля под ногами дрожала. Едва заметно. Как дыхание огромного зверя.
Она закрыла глаза и вдохнула глубже.
Сера. Тёплая, живая, почти ласковая.
И в этот момент кто-то положил ей ладонь на плечо.
Лина вздрогнула и обернулась.
Никого.
Только ветер и чайки.
Но ощущение чужого взгляда не отпускало весь день.
Вечером, когда пекарня закрылась, Фрейя налила ей большую кружку чая с мятой и тимьяном.
— Ты чувствуешь, да?
— Что именно?
— Остров. Он выбирает. Особенно тех, в ком есть огонь.
Лина посмотрела на неё внимательно. Фрейя улыбнулась — и в этой улыбке было что-то древнее, нечеловеческое.
— Не бойся. Пока ты со мной — тебя не тронут. А вот если пойдёшь одна к маяку Гротта после заката… тогда другое дело.
— Что там?
— Там помнят старые имена. И старые долги.
Фрейя не стала объяснять. Просто дала Лине второй ключ — маленький, серебряный, с вырезанным руническим символом.
— Это от чёрного хода. Если услышишь вой — не открывай. Это не собаки.
Ночью Лина проснулась от скрипа.
Кто-то скрёбся в окно. Второй этаж. Дождь лил стеной.
Она подошла к стеклу, раздвинула шторы.
На подоконнике сидел волк.
Огромный. Серый, с чёрной подпалиной на груди. Глаза — расплавленное золото. Он смотрел прямо на неё, не моргая. Потом медленно, почти нежно, лизнул стекло языком — и исчез.
На стекле остались следы лап. Чёткие, будто выжженные.
И запах — серы, мокрой шерсти и чего-то ещё. Дикого. Родного.
Лина прижала ладонь к стеклу. Холод пробирал до костей.
Она поняла: дверь, которую она открыла, уехав из Киева, уже не закроется никогда.
И где-то внизу, в темноте Рейкьявика, кто-то уже идёт по её следу.
Она поняла: дверь, которую она открыла, уехав из Киева, уже не закроется никогда.
И где-то внизу, в темноте Рейкьявика, кто-то уже идёт по её следу.
Глава 3. Волк в человеческой шкуре
Дождь прекратился так же внезапно, как начался. Море за маяком лежало чёрное и спокойное, будто кто-то выключил звук у всего мира. Только ветер всё ещё выл в щелях старого бункера, будто оплакивал то, что здесь когда-то случилось.
Лина не могла отвести взгляд от фотографий.
На одной — компания из двенадцати человек стоит на фоне Катлы, ещё дымящейся после извержения. На всех — одинаковые серьги в левом ухе: серебряные волчьи головы. У Арнара такая же. Он никогда её не снимает.