Потом на земле.
Он перевернул её на живот, прижал ладонью между лопаток, вошёл сзади — медленно, растягивая каждую секунду. Она выгибалась, когти царапали лаву, оставляли глубокие борозды. Один из хвостов обвился вокруг его бёдер, подталкивал глубже. Второй — вокруг горла, слегка душил, не давая дышать. Третий скользнул ниже, между её ног, и начал ласкать одновременно с ним.
Она кончила дважды, крича так, что чайки над морем взлетели стаей.
Он всё ещё не отпускал.
Потом на четвереньках, лицом к лицу.
Она оседлала его сама, хвосты легли ему на плечи, как королевская мантия. Двигалась медленно, глядя в глаза.
— Скажи, — прошептала она, сжимая его внутри себя. — Скажи, чья я.
— Моя, — выдохнул он, пальцы впились ей в бёдра так, что останутся синяки на неделю. — Только моя. Навсегда.
Она ускорилась. Огонь вокруг стал ярче, лава под ними начала плавиться, превращаться в стекло.
Он перехватил её за волосы, рванул голову назад, обнажил шею, снова вцепился в метку зубами.
Третий раз она кончила вместе с ним.
Он вливался в неё так глубоко, будто хотел оставить внутри себя всего.
Она принимала — жадно, до последней капли.
Потом они лежали в образовавшейся стеклянной луже, ещё тёплой.
Её хвосты укрыли их обоих, как живой плащ.
Его рука лежала у неё между ног — не двигалась, просто держала.
Голова её — на его груди, прямо над шрамами. Стая внутри него молчала. Впервые за сто лет — полное, абсолютное молчание.
— Они счастливы, — прошептал он в её волосы. — Ты их исцелила. Хоть на одну ночь.
Она подняла голову. Глаза всё ещё золотые.
— А ты?
— Я никогда не был так жив, Лина.
Она поцеловала его в шрам над сердцем.
— Тогда живи. Со мной. Всегда.
Луна начала клониться к западу.
Они встали, снова стали звериными — волк и лисица.
Побежали рядом, не гоняясь, просто рядом.
Лапа к лапе.
Огонь и серебро.
На краю поля она остановилась, подняла морду к небу и завыла — высоко, тонко, по-лисьи.
Он подхватил — низко, глубоко, по-волчьи.
Их вой разнёсся над всей Исландией.
Северное сияние вспыхнуло в ответ — зелёное, с рыжими и серебряными прожилками.
В Рейкьявике Фрейя вышла на крышу и посмотрела на север. Улыбнулась остро.
В Хафнарфьордюре Гуннар Каменный разбил каменный кубок о стену и зарычал так, что пещеры задрожали.
А под Эсьей проснулось что-то очень древнее и очень голодное.
Но в ту ночь им было всё равно.
В ту ночь существовали только они двое и лава под ногами, которая стала их постелью, их алтарём и их клятвой.
Они вернулись в пещеру только на рассвете.
Голые, в крови, в саже и в любви.
Упали на мех и уснули мгновенно, сплетённые так, что даже воздух между ними исчез.
И стая внутри Арнара впервые за сто семь лет не просто молчала.
Она пела колыбельную.
Их колыбельную.
Глава 7. Утро после
Они проснулись одновременно, будто кто-то щёлкнул выключателем внутри их общей крови.
Свет в пещере был мягкий, янтарный: солнце пробивалось сквозь трещины высоко в потолке и падало золотыми лучами на мех, на их тела, на следы ночи — кровь, сажу, пот, семя. Всё смешалось и высохло причудливыми узорами на чёрном обсидиане.
Арнар лежал на спине, Лина — на нём, подбородок на его груди, одна нога перекинута через его бедро. Метка на её шее слабо пульсировала в такт его сердцу.
Он провёл кончиками пальцев по её позвоночнику — от основания шеи до копчика и обратно. Медленно. Как будто учил наизусть.
— Доброе утро, жена, — сказал он тихо. Голос ещё хриплый после всех рычаний и криков ночи.
Она улыбнулась в его кожу.
— Доброе, муж.
Он замер на секунду, потом перевернул её на спину одним движением и навис сверху.
— Скажи ещё раз.
— Муж, — она провела ногтем по его нижней губе. — Мой.
Он поцеловал её так, будто это было первое и последнее утро в их жизни.
Язык скользнул внутрь, зубы прикусили губу, кровь — сладкая, знакомая.
Она застонала ему в рот, ноги раздвинулись сами, принимая его вес.
Он вошёл без предупреждения — медленно, до самого конца, глядя ей в глаза.