— Вот это и есть врио упродснаба, — сказал Дмитрий Сергеевич Леонов, обращаясь к Щербакову, когда я доложил о своем прибытии. — Работник он у нас новый, но, надеюсь, познакомиться с обстановкой успел.
Александр Сергеевич Щербаков подошел ко мне, потом, здороваясь за руку, спросил:
— Сможете доложить?
— Попробую…
— Ну-ну! — Генерал подбадривающе кивнул, и это «ну-ну», сказанное так просто, с улыбкой, как-то сразу успокоило меня. Я стал не торопясь и, как мне казалось, вполне уверенно говорить о том, что увидел, узнал за эти дни, попытался дать объективную оценку обеспечения продовольствием, высказать свои соображения, хотя понимал, что в моем положении это довольно рискованная затея.
— Да… Не густо, — с укоризной сказал А. В. Хрулев, когда я закончил доклад.
— Ничего. В остальном мы сами разберемся, — снова поддержал меня Щербаков и, обращаясь к присутствующим, добавил: — Проверку начнем с армии товарища Берзарина.
Не думаю, что есть необходимость в деталях раскрывать ход проверки. Скажу только, что велась она круглосуточно, по всем направлениям. Сотрудники упродснаба фронта в этот период не покидали рабочих мест ни днем, ни ночью. Для меня же проверка стала важной и очень нужной школой. Уже в первые дни работы, находясь вместе с А. С. Щербаковым в частях, я не мог не оценить того, как он относится к офицерам, сержантам, солдатам. Александр Сергеевич, будучи видным политическим и государственным деятелем, находил и время и возможность, чтобы побывать в блиндажах и окопах, побеседовать с людьми, не только поинтересоваться тем, как их кормят, но и узнать, есть ли в еде перец, лавровый лист, подается ли к обедам и ужинам горчица. Он не раз бывал в окопах тогда, когда бойцы обедали, наблюдал, как доставляются на передовую термосы с пищей, как она раздается…
Как-то, проходя по траншеям, мы остановились возле небольшой группы красноармейцев. Они сидели кружком, каждый в руках держал котелок, а посредине на холщовом лоскутке лежали тонюсенькие ломтики черного хлеба. Генерал Щербаков, поздоровавшись с бойцами, спросил:
— А почему вы так мелко нарезаете хлеб?
Красноармейцы переглянулись, будто молча советуясь, а потом один из них, совершенно, очевидно, старший по возрасту, уверенно, ничуть не стушевавшись, ответил:
— Так это ж, товарищ генерал, хлеб! Помельче его порежешь, побольше станет. Он ведь теперь на вес золота.
— Это верно, друзья, — согласился Щербаков. — Конечно, на вес золота…
Наш народ всегда, испокон веков, очень бережно, до святости уважительно относился к хлебу. Хлеб — это достаток в доме, это благополучная жизнь. Вспоминая о своем детстве, я всегда вижу натруженные руки отца и матери, которые большую часть жизни провели в поле, выращивая хлеб, и, если земля щедро одаривала их, были по-настоящему счастливы, тогда в семье царили мир и согласие.
Настоящую цену хлебу человек узнает, когда лицом к лицу сталкивается с его недостатком. Мне навсегда врезался в память такой эпизод.
Наш 79-й мотострелковый полк, где я был комиссаром, в августе 1941 года несколько дней вел бои за деревню Сухая Ветошь. Не раз она переходила из рук в руки: только выбьем оттуда фашистов, а прошло несколько часов, и снова мы вынуждены оставить населенный пункт. Обстановка сложилась так, что более двух суток нам не могли доставить еду. Сухари и концентраты кончились. И только на третьи сутки пробилась к нам полевая кухня. Ночью накормили бойцов. А утром — снова атака… С криком «ура!» рванулись мы вперед. И вот тогда увидел я рядом с собой красноармейца, лицо которого не могу забыть до сих пор: крупное, скуластое, с небольшими серыми глазами, лицо простого деревенского труженика. Боец держал в одной руке винтовку, а другой прижимал к телу буханку хлеба. Ему, конечно, неудобно было пригибаться к земле и тем более, когда требовалось, ложиться и снова подниматься.
— Брось буханку. Убьют ведь! — крикнул я.
Красноармеец остановился на мгновенье, с удивлением, страхом и какой-то растерянностью посмотрел на меня:
— Так это же хлеб! Понимаете, товарищ комиссар? Хлеб…
Для него, кажется, было легче принять смерть, чем выбросить оставшуюся буханку.
Потом сослуживцы пробовали подшучивать над своим товарищем, но я не только пресекал эти попытки, но и постарался раскрыть перед бойцами суть его поступка, убеждал людей, что к нему, какой бы он ни был странный на первый взгляд, нужно относиться с пониманием и уважением. Ведь какой великий труд требуется для того, чтобы вырастить и собрать драгоценное зерно. А сколько усилий нужно, чтобы смолоть муку, подвезти ее, сохранить, выпечь из нее хлеб, особенно в условиях фронта. Выпекали хлеб, бывало, в напольных печах. Примитивные дёжи, служившие для замеса теста, устанавливались в безопасном месте, прямо на воздухе, а в непогоду — в палатках. На откосе или краю оврага отрывали «гнездо», застилали его булыжниками или кирпичом, обмазывали глиной — получался под. Сверху ставили железный короб с гофрированной поверхностью — напольную печь «пейеру». Вот и вся премудрость! Хоть под бомбежкой, хоть под снарядами и пулями, а хлеб пекли.