- Вам заплатят, - успокоил его барон фон Ринген. – И вашим людям тоже. В конце концов, мне нужно было как-то развеяться, а этот юноша, - он указал на Эрнста-Хайнриха, и все посмотрели на него, - был достаточно забавен. Такая паника, которую ты устроила, моя дорогая, была несколько лишней, - виновато добавил он, но тут же заискивающе добавил под суровым взглядом Анны: - Я несколько закоснел дома от скуки… И прекрасно справился бы сам… С этими мелкими неприятностями…
- Закоснел, - неодобрительным эхом отозвалась она. – И поэтому считаешь своим долгом сводить меня с ума? Ладно, не отвечай, - добавила Анна со вздохом и мелкими шажками подошла к нему. – Мы поговорим об этом наедине. А пока подумай о том, что ты наделал! Даже твоя дочь, в своем положении, бросила мужа и поехала тебя спасать вместе со мной!
- Матушка! – воскликнула Йоханна-Амалия, раскрасневшись, несмотря на пудру. – Я поступила так, как считала нужным. Разве я могла вас отпустить?
- Об этом мы тоже поговорим дома, - отрезала та. – Я надеюсь, Рейнеке, ты не будешь возражать, если мы пригласим любезного капитана отобедать?
- Я и сам собирался это сделать, - проворчал барон, и Эрнсту-Хайнриху показалось, что он сходит с ума. Этот мирный разговор в разгромленной комнате был нелеп и чудовищен.
- Какой обед? О чем вы говорите? – спросил он. Теперь только злость не давала ему упасть. – Барон фон Ринген все еще находится под арестом! Именем Святой Церкви я приказываю вам всем подчиниться моим приказам.
Капитан посмотрел на него с пренебрежительной жалостью, а барон с интересом. Он поцеловал дочь в лоб и отстранил ее.
- Прикажете-ка лучше кузнецу меня расковать, - сказал барон весело. – Эти цепи меня утомили. А насчет того, что хочет святая Церковь… Уверен, вас ждет сюрприз.
- Вы уже показали на что способны, - угрюмо добавил капитан. Он все еще выглядел оскорбленным и сбитым с толку, будто его только что нахально ограбили, срезав кошелек с пояса. – Клянусь, я сделаю все, чтобы этого мальчишку выкинули из города, как последнего пса! Хватит с нас церковных прихвостней, которые мутят воду!
- Вам нужна свинцовая примочка, - тихо сказала Анна. И куда только делся весь утренний запал баронессы, когда она грозила ему всеми карами небесными и земными! – Иначе вы весь опухнете к вечеру.
«Мне нужно только правосудие!» - хотел было заявить Эрнст-Хайнрих, но голову вдруг резко пронзила боль, к горлу подступила тошнота, и, несмотря на то, что он пытался удержать ее в себе, его скрутило, и он, упав на четвереньки, вырвал прямо на каменный пол. Его рвало и рвало, пока рвота не стала прозрачной, с белой пеной, и тогда он устало привалился к стене, опустошенный и больной. Он еле отдышался, чувствуя в носу кислый запах рвоты, а во рту – горечь желчи, и запрокинул голову, чтобы давящая резь наконец покинула его. Ни капитана, ни его солдат, ни барона с семьей уже не было. Вероятно, они посчитали, что разговор окончен, и что не стоит принимать во внимание жалкий писк человека, который осмелился считать себя гневом Господним, валяясь перед ними в крови и рвоте, будто последний из отбросов. Эрнст-Хайнрих вытащил из-за пазухи крест и крепко сжал его в руке, до боли – но это была иная боль, очищающая, дающая силы. Он бессловесно воззвал к Всевышнему, толком не зная, чего хочет, и ему вдруг пригрезилось, что он снова дома, и Эрнст-Хайнрих неожиданно затосковал по родным местам.
И по отцу.
Он сильнее сжал крест, и миг слабости отступил. Надо было что-то решать с бароном.
***
К вечеру он почувствовал себя лучше, хотя выглядел и ощущал себя так, будто его катали в бочке, набитой гвоздями. Прачка взяла за стирку вдвое больше чем обычно, недовольная тем, что ей приходится отстирывать кровь. Барон фон Ринген прислал ему бутылку вина с издевательской запиской, в которой говорилось, будто это вино хорошо лечит любые раны. Эрнст-Хайнрих прочел ее дважды, не вставая с узкой постели, а затем смял и бросил на пол. Барон его раздражал своей жизнерадостностью и самоуверенностью; он не пытался доказывать, что невиновен, не умолял и не сулил за свое освобождение несметных богатств, как делали многие, желавшие избежать встречи с судом и со Всевышним.
Эрнст-Хайнрих благоухал как огород аптекаря в дождливый день, куда забрели курицы в поисках пищи: мазь, которой его обмазал от синяков один из охотников, воняла целой палитрой запахов; и он даже не желал знать, что туда намешали. Голубиный помет? Кашицу из листьев камнеломки? Огненную воду? Селитру и перец? К терпкому запаху никак нельзя было принюхаться, и, казалось, он пропитал весь дом. Эрнста-Хайнриха никто не трогал, и он почти бездумно глядел в темный потолок, не замечая, как из щелей выползают и нарастают тени. За окном пошел мелкий дождь, и где-то под крышей назойливо – громко и медленно – капали крупные капли.