– Двоюродный брат сына привел, – соврала Варя. – Скоро заберет.
Обедали в комнате. Геша нехотя съел полблюдца картофельного пюре, аппетита у него почему-то не было. Варя поклевала салат. Есть ей тоже не хотелось, злость на Медынцева сменилась тревогой.
Мальчику понравилось рассматривать цветные фотографии в журнальных подшивках.
– Смотри, Геша, тетя собирает абрикосы.
– Акосы.
– Абрикосы растут на юге, а мы живем на севере.
– Севеле.
– Боже мой, ну где же твой папа?!
– Папа на лаботе.
– А мама?..
– Мама дома.
– Что она делает дома?
– Делает пилозки, – он глубоко вздохнул. – Захал на лаботе.
– Дядя Захар?
– Да. Там масыны.
– А где папа работает, ты знаешь?
Малыш поднял на непонятливую Варю укоризненные глаза:
– На лаботе.
Ясно. Люди ездят в машинах, а работают на работе. Всякому действию свое место, глупо было спрашивать.
Пока Варя соображала, чем бы еще занять мальчика, он откинулся на подушку и уснул. От него хорошо пахло детством и летом – чем-то цветочно-сметанным. Длинные, в полщеки, тени ресниц чуть заметно подрагивали. Варя накрыла спящее дитя байковым одеялом и села подрубать платье.
– Все еще нянькаешься?! – ахнула забежавшая Маргоша.
– Тише, ребенок спит.
– В милицию надо позвонить.
– Еще немного подожду…
– Жди, пока рак свистнет!
Поглаженное платье висело на спинке кресла, когда Геша проснулся и с откровенным разочарованием посмотрел на хозяйку:
– Папа де?
«Хотела бы я знать, где», – подумала она.
– Ты же сам сказал – на работе.
Мальчик сморщился, но не заплакал. Варя заметила, какого мужества ему это стоило. Отвернувшись к стене, он поколупал обои, успокоился и запрыгал на кровати.
– Ва-ля! Ва-ля! Будем плятки иглать! И ка-кать!
Прятки заняли семь минут. Поиски детского горшка по соседям – восемь. Кроме этой жизненно важной вещи, Геше в Вариной комнате не хватало игрушек, книжек с картинками и елочки с гирляндами. Зато в вазе топорщились сосновые ветки.
Двадцать минут ушли на покраску акварелью макаронных рожков и нанизывание их на суровую нитку. Получились роскошные красно-желтые бусы. Варя перестала считать время. Примерно полчаса (полдня, сутки, вечность) мастерили бумажные флажки, рисовали на них «солныски» и украшали жилье.
– Класиво, – оценил совместную работу Геша.
Комната на самом деле очень повеселела. Особенно по сравнению с омраченным сумерками окном. Варя переоделась в сарафан, черный в ромашках, – хоть немного что-то нарядное. В душе веяли вихри – то враждебные, то панические: машина задавила, напал вооруженный грабитель, кирпич на голову свалился… Это он, Медынцев, на голову Варе свалился! Убить мало такого папашу.
– Геша, ты будешь печенье с молоком?
– Касу хочу.
– Манную?
– Да, – сказал он, подумав.
Пошли варить кашу.
В коридоре встретилась Маргоша в монгольской дубленке и полной боевой готовности. У нее не нашлось слов. Покрутив пальцем у виска, Маргоша зацокала вниз по ступеням. В театре ожидался карнавал, Новый год артисты собирались встретить в буфете.
Держа мальчика за руку, Варя попросила в фойе телефон у вахтерши Прокопьевны. Та, без настроения из-за дежурства в праздничный день, проворчала: «Надоели звонить», и злобно брякнула аппарат на конторку.
Надменный голос директорши почудился в трубке холоднее обычного. Варя, заикаясь от стыда и волнения, залепетала, что внезапно свалилась от ангины, еле добрела до телефона, простите, пожалуйста, температура под сорок, от души поздравляю с Новым годом и юбилеем, счастья вам, здоровья…
– И вам, – ледяным тоном пресекла Снежная королева. Выдержав паузу, добавила: – Вообще-то люди о болезни загодя предупреждают. Не за пять минут до торжества.
До торжества, судя по настенным часам фойе, оставался еще целый час. Варя отдала на подарок треть аванса, но гнев юбилярши был понятен, ведь и заказные места в ресторане, конечно, жутко дорогие…
– Ну, ты, девушка, вра-ать, – с осуждающим восхищением протянула Прокопьевна, приятно развлеченная разговором. – Мальчонку, что ли, девать некуда?
– Ага, – призналась Варя, смахнув со щеки вылетевшую из трубки снежинку. – Подкинул вот ребенка брат… двоюродный… сам смылся…
В кухне было темно. Отбрасывая искры на железный лист перед дверцей, весело гудела печь. На беленом боку печи баянистка Римма Осиповна докручивала последние кадры диафильма. Загорелся свет, и ее пятилетние двойняшки вытащили из-под стола упирающегося пса Геббельса.
– Марш отсюда с собакой, – турнула их мать в коридор. Удивилась, увидев Варю в домашнем: – Не пошла в ресторан? Ух ты, малец какой кареглазый!