Через годы, вспоминая свое возвращение в отчий край, Мальцев напишет: «Приехал я к родимой земле-матушке, и с тех пор не расставались мы».
Они въехали на мост через речку, на тот самый мост, с которого, бывало, «солдатиком» прыгал он вместе с мальчишками.
— Стой! Кто такие? — раздался в тишине повелительный окрик. Из-под моста вышли люди в рваных полушубках и направили на них винтовки. — Кто такие? — повторили они свой вопрос еще требовательнее, обращаясь главным образом не к вознице, а к странному путнику — на Мальцеве был мундир французского солдата, которым наделили его в лагере.
Вот и сбывалось то, что видел во сне или в бреду: уже рядом дом, да, видно, не бывать ему там.
Однако по голосу, по поведению догадался, что это не бандиты, а какая-то охрана, да и люди, когда присмотрелся, показались будто бы знакомыми. И правда, не успел он себя назвать, как услышал:
— Терентий?! Мальцев!
То был один из караулов, выставленных у деревни,— в округе кулаки и эсеры подняли мятеж (в который раз, какой по счету?). Одна из банд, сколотившись в Ялуторовске, двигалась по деревням Шадринского уезда, убивая, разрушая, грабя и надеясь на пополнение. Кто знает, куда, в какую сторону кинется она,— вот и выставила деревня караулы на дорогах с приказом задерживать всех подозрительных, а при необходимости — стрелять.
Переговорив коротко: «Откуда? Знают ли дома?»— часовые снова скрылись — нельзя долго на виду стоять.
Главе третья
Как дома встретили сына и мужа, которого война пять лет по чужбине гоняла, нет нужды рассказывать. И для домочадцев не было радостнее события и для деревни весть значительная — вернулся односельчанин. С раннего утра до поздней ночи не пустовала изба: выспрашивали, сами рассказывали. Сначала про тех, кто помер, погиб, кто от шомполов колчаковских еще не оправился. Потом о выживших в этой кутерьме.
Да, помяла, покатала его жизнь. Но и тут не слаще было, и тут все переменилось, будто не пять лет прошло над этим миром, а миновала эпоха с двумя революциями, гражданской войной, интервенцией, мятежами, надоевшими всем до чертиков, с продразверсткой, утомившей крестьянина, у которого отбирались все излишки хлеба без всякого вознаграждения за него.
Многим тогда думалось, что политика «военного коммунизма» — единственно правильная не только во время войны, но и в условиях мирного хозяйственного строительства. Сторонники этого взгляда смотрели на крестьянство не как на союзника рабочего класса, а как на кулацкую массу, имеющую хлеб и скот и не желающую делиться с пролетариатом. Сказывалась та ненависть, не всегда осознанная, которая все еще жила к тем, кто сам себя кормит. Движимые этим чувством, они за высшую справедливость считали изъятие излишков хлеба без всякого вознаграждения. И все же победили не они.
Слушая ходоков-крестьян, Ленин записал себе: «Заинтересовать надо крестьянина. Иначе не выйдет... Сельское хозяйство из-под палки вести нельзя».
И по предложению Ленина X съезд РКП (б), состоявшийся в марте 1921 года, принял решение о замене продразверстки натуральным продовольственным налогом, позволявшим крестьянину иметь излишки и свободно ими распоряжаться. Создавался материальный стимул для подъема крестьянского единоличного хозяйства. Стимул, который сразу же подействовал на общий ход посевной кампании.
То было время великих раздумий, долгих и обстоятельных разговоров, высказанных и невысказанных надежд, сбывшихся и несбывшихся желаний.
Непременные участники этих раздумий и разговоров — агитаторы. Всякие среди них были. Но один мальцевским мужикам приглянулся особо. Он был уездным агрономом и, приезжая потолковать с крестьянами о новой экономической политике, не торопился после сходки поскорее уехать из деревни,— ходил и по дворам. Зашел однажды и к Мальцевым — подсказал кто-то, что мужики у них на разговор собрались.
В избе яростно спорили. Агроном присел на скамью послушать. Мужики и так и эдак прикидывали, примеривали, а все же поверить, что германец по 120 пудов с десятины берет, не могли.
— Бывало, и побивали его и в плен брали — не богатырь будто.
— У него земля, должно быть, побогаче нашей.
Это последнее предположение, самое безобидное для собственного достоинства, готовы были принять за непреложный довод.
— Нет, мужики, не хуже, не беднее у нас земля. И горбимся на ниве не меньше, а, пожалуй, и побольше,— горячился Терентий Мальцев. И выложил на широкий дощатый стол старый календарь, который все эти годы лежал там, в сухом углу за полатями, куда и положил его когда-то вместе с другими печатными бумагами, уходя на империалистическую. А вернулся, извлек его оттуда и принялся перечитывать все подряд, словно заново пережить хотелось, подумать над тем, что ушло в прошлое и чему нет ни возврата, ни повторения.