С огородного этого участка Мальцев нашелушил в ладонях около пуда крупной пшеницы, которую снова перебрал зимой по зернышку и ссыпал в мешок на семена — весной в поле посеет.
И пока перебирал, решился: а почему бы и второй совет агронома не испытать? Почему бы не пробороновать поле до сева? Однако чем боронить? Деревянной одноконной бороной? Но ею не разрыхлить почву так, как ученые люди советуют.
Перерисовал Терентий чертеж из книжки, пошел к кузнецу.
— Можешь ты мне, Евтифий, борону с лапами выковать?
Посмотрел на чертеж кузнец, поспрошал, что к чему тут и куда лапы должны быть загнуты, подумал и согласился:
— Не доводилось такую чертовину делать, однако сработать попробую...
Весна 1922 года выдалась ранняя и погожая, будто торопилась природа сгладить свою вину за все невзгоды минувшего засушливого лета. Уже перед пасхой можно было выезжать в поле. Однако один сеять не ехал, сидел дома и другой. Рассуждали так: поспеть-то земелька поспела, да на пасху и деды наши никогда не выезжали. Вот отгуляем восемь престольных дней, тогда и сеять зачнем.
Видели, душа от этого ныла, как земля пересыхает. Знали и много раз повторяли, что весенний день год кормит. Но традиции были сильнее этих знаний. Ни богатей, ни середняк, ни бедняк не смели своевольничать, каждый знал,— всему свое время.
А Терентий решился...
Он надеялся выехать со двора, не сказавшись, поэтому делал все тихо: осторожно положил на телегу борону, вывел из денника лошадь в хомуте и седелке, без окриков и понуканий завел ее в оглобли.
— Ну, балуй мне! — острожил он кобылу, когда она фыркнула громко и скрипнула упряжью. Вывел, пристегнул и молодую лошадь (в девятнадцатом колчаковцы забрали у Мальцевых обеих лошадей, за мерина вручили Семену справку, а за кобылу оставили раненную в храп кобылицу с жеребенком, которых ему удалось выходить). Подготовив все, Терентий растворил ворота, будто рассматривая их, где и какой починки требуют...
Вышел из избы отец: что это сын двор распахнул? Увидел у сарая запряженных лошадей, борону на телеге. Догадался,— разговор об этом заходил и раньше, но он не шибко вникал: мол, придет весна, тогда и посмотрим. Весна пришла, да смотреть нечего — впереди пасха, отменяющая любое дело. Поэтому зашумел на сына:
— Куда это ты надумал?
— Боронить.
— Не смей землю сушить — тревожить! Еще ни один дурак не выезжал на бороньбу до пасхи.
— Я попробую только.
— Не смей, говорю! Постыдись добрых людей...
Терентий объяснял отцу, что раннее боронование задолго по посева, как утверждают знающие люди в книжках, не сушит землю, а влагу сохраняет в почве, что на урожае сказывается.
— Слышь, Терентий! — рассердился отец. Сын взял уже лошадей под уздцы и повел со двора. — Без хлеба семью хочешь оставить?
— Не оставлю,— буркнул Терентий. Главное, решил он, не останавливаться, пусть ругается. Принял молча и укор в том, что это они, черти, нехристи, немоляхи, накликали голод. Терентий удалялся от двора, и ему становилось все легче, веселее — скоро он будет на поле!
Приехал, огляделся — ни души вокруг.
И от одиночества этого — никто, ни один человек не решился оспорить обычай — сделалось ему жутко. А вдруг и правда без хлеба семью оставит? Да еще после засухи прошлогодней, все запасы подобравшей. Что он тогда отцу, матери скажет?
То был великий риск крестьянина-единоличника, которого кормила вот эта полоска, на которой он сейчас задумал делать то, что никто никогда в многочисленных поколениях мальцевских землепашцев не делал.
Ох, как трудно было решиться на этот шаг, потому что нет ничего труднее, как ломать привычные устои,— это значит против общества пойти, против того общества, в котором живешь и у которого каждый твой шаг на виду, и горе тому, кто обособится, не посчитается с заведенным предками уставом.
На поле он будет один и все восемь пасхальных дней. Нет, он пошел не только против предками заведенного устава, он великий грех на себя принял и грехом этим может беду на всю деревню накликать...
Восемь дней по голубому небу катилось над полем жаркое солнце. Восемь дней веяли сухие ветры, уносившие из земли влагу. Однако в поле все еще никто не выезжал. А когда выехали, то остолбенели: на заборонованных Терентнем полосках густо зеленели сорняки, среди которых главенствовал злейший враг хлебов овсюг-полетай, всегда причинявший большой урон урожаям. Как управиться с ним, мужики не знали. Книга советовала: надо закрыть влагу боронованием и дождаться его прорастания, и тогда перед посевом можно уничтожить сорняк той же лапчатой бороной. Может, и так, да смотреть на поле страшно. Увидел отец — ноги подкосились, сел на межу.