Помолчал, вспоминая ту встречу, потом вдруг спросил меня:
— А помнишь, что ответил Григорий Мелехов Аксинье, когда та позвала его из хутора в город уехать?
Я сказал, что помню: куда же от земли, от двора своего ехать?..
— Лучше давай-ка прочитаем,— ответил Терентий Семенович, согласившись, что Григорий примерно так и сказал, но с иным чувством, поэтому-то и хочется ему прочитать эту сцену вслух. Извлек том «Тихого Дона», начал читать. Читал так, словно это его, Терентия Мальцева, звали из деревни, а он никак не мог покинуть ее, потому что тут вся его жизнь, все его радости и горести, тут корень, без которого он и дня прожить не может.
Том был с автографом: «Дорогому Т. С. Мальцеву с глубоким уважением. М. Шолохов».
— Вас тоже манили куда-нибудь? — спросил я.
— Как же, заманивали,— откликнулся Мальцев. — И в институт и в министерство приглашали. Нет, говорю, не место мне там, потеряюсь. Я в деревне-то своей и то вот только на этом краю могу жить... — И рассказал о том, как в тридцатые годы дали ему хорошую избу в другом краю деревни — старая давно ремонта требовала, да и тесновата стала для семьи — пятеро детей уже росло.
— Согласился я, переехали. Хорошо, просторно. Но вот беда — будто не в своей я деревне, а где-то далеко от нее, в чужой, незнакомой мне стороне. Не выдержал такой жизни, пошел к председателю: так и так, рассказал. А в те годы колхоз домов не строил, однако выпал случай обменяться. Ну, я и обменялся. Правда, изба поменьше той, зато на своей стороне...
А когда Терентий Семенович отлучился куда-то из комнаты, дочь его Анна, усмехнувшись грустно, сказала:
— Не поменьше, а намного меньше и похуже, постарее. Поэтому и мать наша и мы, дети, были очень даже несогласны с ним и по доброй воле ни за что бы не переехали. — И, вздохнув, добавила: — Такой он у нас всю жизнь чудак.
И ясно стало — близким с чудаком подобным нелегко живется. Родные за многое в обиде на него. Ну, например, вспоминали, что еще перед войной на какой-то выставке премировали отца сепаратором. Привез его, порадовал домочадцев — в те годы о сепараторе мечтали в каждом крестьянском доме. Жена тут же хотела и опробовать, услышать радующее душу тихое гудение аппарата, однако Терентий Семенович не разрешил — в колхоз его снес. «Хоть и мне дали премию, но заслуги-то общие»,— сказал он.
Не забыл и Савва, как отец не пустил его на учебу в техникум. «В колхозе и без того работников мало»,— сказал он сыну, которому так хотелось учиться. И каких только доводов не выставлял Савва, ответ был один: «Не время, война».
В послевоенные годы, когда Мальцевы, как и все другие колхозники, мало что получали на трудодень, когда кормилась семья с огорода, который был на жене и на детях, — пятеро их было вместе с Саввой, вернувшимся с войны инвалидом, — в эти трудные годы Терентия Семеновича как депутата Верховного Совета страны освобождали от некоторых налоговых обложений, в том числе и от обязательных поставок яиц, молока, мяса и шерсти. Однако он сказал жене сурово: «Как носила, так и носи». И она, подоив корову, несла молоко не к столу, у которого терлась малая ребятня, не евшая досыта, а на приемный пункт, потому что хозяин сказал: «Как все, так и мы». А причиталось с каждого двора немало: 386 литров молока и 561 яйцо.
Люди чтили его уже за одно это. В семье за это же обижались: ради чего же отдает всего себя делу, если не пользуется даже тем, чем положено пользоваться?.. Обижались и не понимали его.
Терентия Семеновича ранило это непонимание. Не для личной выгоды он работает. Да и что за радость от наживы и обогащения — материальных благ ему всегда нужно было меньше всех.
— Вся моя радость и печаль — в поле. Хлеб хорошо растет — я радуюсь, нет — печалюсь,— признавался он иногда с гордостью, а иногда и виновато.
Эти радости и печали с годами не тускнели.
И другое его признание:
— Когда я был крестьянином-единоличником, считал так: «Моя земля, мой хлеб». Когда же создали колхоз, вся общественная земля стала моей. Хлеб растет — это мой хлеб. Соберут его с полей, увезут — это уже не мой хлеб. А пашня снова моей остается, и надо снова выращивать колос.
И страстно хотел, чтобы колос родился крупным и полнозернистым.
Часто по весне спрашивают Мальцева: каким нынче год будет?
— А не знаю я, каким он будет,— отвечает Мальцев, вызывая у собеседника недоумение,
— Но у вас же есть приметы?
— Нет у меня никаких примет.
— А как же вы всегда с хорошим урожаем бываете?
— И вы будете с урожаем, если, надеясь на лучшее, подготовитесь к худшему.
— Если бы знать, к чему готовиться...