«Два наших соседа по купе улеглись спать, а мы разговаривали, и наша беседа продолжалась до самого утра»,— напоминал о встрече, состоявшейся лет двадцать назад, геолог Николай Зенков.
А молодой рабочий КамАЗа (так и подписано письмо) не встречался с Мальцевым никогда. Однако знает его и восхищается:
«Какая у вас удивительная судьба! Какую большую и прекрасную жизнь вы прожили! На ваших глазах росло и крепло Советское государство. Вы видели то, что мы сейчас знаем по книгам и фильмам. Не только видели, вы сами активно участвовали в строительстве государства. Большое спасибо вам за все то доброе и хорошее, что вы сделали».
Должно быть, так всегда: большое видится на расстоянии. Вблизи, в селе, на него смотрели привычными глазами. Здесь его, патриарха-хлебопашца не отличить от односельчан ни на улице, ни в быту. Здесь он живет, здесь он каждый день на виду А в быту много таких дел и забот, какие как бы приземляют, упрощают человека. И он так же, как все, управляется по дому, по двору, по хозяйству, словом, как и все деревенские старики, дети которых давно выросли, обзавелись семьями и отделились. Хоть и неподалеку живут и наведываются частенько, однако в доме уже не помощники, самому надо управляться.
Зашел я к Мальцеву ранним ноябрьским утром, а он березовые дровишки покалывает: в стариковских теплых валенках выше колен, в долгополом изношенном пальто, в шапке — одно ухо торчком.
— В охотку или ради разминки? — спрашиваю. Нам всегда почему-то хочется услышать: мол, люблю это дело, жить без него не могу.
— Надо,— ответил он коротко, как ответил бы на его месте любой крестьянин, для которого работа — необходимость. Люби не люби ее, а делать надо.
В другой раз увидел Терентия Семеновича с новой кадушкой на плече: из Шадринска вернулся с покупкой.
— Давно пора капусту солить, а посудины нет — старая непригодной оказалась. Вот и пришлось ехать,— объяснил он причину своей отлучки из дому.
Дом Мальцева тоже ничем не выделяется в ряду рубленных из дерева изб — не хуже и не лучше. Перед домом узкий палисадник с молодыми елочками и лиственницами — сам сажал. Палисадник отделен от дороги канавой, поросшей мелкой муравой,— канаву тоже сам каждую весну подправляет. Через канаву мосток. Напротив мостка — дощатая калитка. Чтобы открыть ее, нужно повернуть железную щеколду. С улицы, на углу дома, прибита табличка: «Здесь живет Мальцев Терентий Семенович, дважды Герой Социалистического Труда, заслуженный член колхоза «Заветы Ленина».
Невольно добавляешь: и почетный академик, автор безотвальной системы земледелия. Но об этом табличка умалчивает. Мальцев считает, что титулы эти и звания ни к чему, он больше дорожит именно этой честью: «заслуженный член колхоза».
Каждый, кто впервые переступает порог этого бревенчатого дома, сначала попадает в его «чистую половину», в горницу, где хозяйничает Анна Терентьевна, старшая дочь Терентия Семеновича. Она неотлучно живет в отцовском доме, а после смерти матери, после того, как все сестры и братья отделились, приняла на себя все заботы хозяйки. Однако хозяйкой она была только вот в этой чистой половине, где собраны немногочисленные подарки Терентию Семеновичу: несколько портретов его, макеты, среди которых и макет первого безотвального плуга.
Отец заходит сюда не часто. Но утром заглядывает обязательно: спросить с тихой улыбкой, как спалось, все ли ладно,— по утрам он всегда так улыбается, и от этой спокойной и доброй улыбки Анне Терентьевне делается хорошо и надежно.
Поговорив коротко, отец снова уходит к себе и надолго замыкается в своем кабинете, если не придет кто и если дочь не уговорит его супчику поесть или домашних пельмешек.
Иногда заходит в горницу посмотреть «Международную панораму» и программу «Время» по телевизору. Бывает, что задержится послушать эстрадный концерт.
В этой половине Аннушка, как зовут ее все, встречает и угощает гостей. Здесь выслушивает она деревенские новости, с которыми с утра до вечера идут к ней подруги. Она же первой встречает и тех, кто приезжает к Терентию Семеновичу, депутату Верховного Совета РСФСР. Идут с жалобами, просьбами, ходатайствами. Едут и в будни и в воскресные дни. Так что покоя она не знает, однако недовольства не только не выказывает, но и не чувствует его в себе, без надобности не пришли бы, не приехали люди, а раз приехали, то, стало быть, очень надо. Уверенная в этом, она в отличие от секретарей всех приемных не допытывается, зачем и по какому поводу, не жалуется на занятость, а, усадив посетителя, идет на отцовскую половину, говорит: «Папа, к тебе пришли...»