— Наверное, есть, а мы их не знаем, не слышим их. Не слышим только потому, что нет пророка в родном отечестве, а ум и гениальность признаем лишь тогда, когда человека на кладбище снесут...
— Должно быть, есть,— согласился я и подумал вот о чем. Размышления великих критиков о русской литературе (о литературе, не о земледелии) привлекали и продолжают привлекать внимание Мальцева не меньше, чем ученые труды знаменитых естествоиспытателей. Потому, наверное, что в размышлениях этих (как и в обстоятельных суждениях Гоголя и Герцена, Льва Толстого и Жан-Жака Руссо, Рабиндраната Тагора и Садриддина Айни) Мальцев находит ту нравственную опору, без которой трудно было бы осознать жизнь, как без постижения философских трудов классиков материалистического учения трудно, а то и невозможно было бы решить ему те задачи, которые стоят перед агрономической наукой.
Пройдет всего несколько дней, и Мальцев подтвердит эти мысли:
— Меня и выучили и воспитали книги... Книги открывали мне прекрасный непознанный мир, а земля манила многими тайнами. Вот это ощущение тайны и стремление к познанию и побуждали меня к поиску, сначала к чисто практическому: «Что надо делать, чтобы пашня родила лучше?», а потом и к научному: «Почему пашня плохо родит и что, кроме старания, надо приложить к ней?»
Просматривая я листая книги, собранные в рубленом деревенском доме, я подумал вот о чем.
Мы хорошо знаем Мальцева. Не очень хорошо, но знаем, чем велик ученый Мальцев, какие проблемы его волнуют, против чего он борется и что отстаивает. Начинаем постигать и ту философию земледелия, которую исповедует он, опираясь на диалектические законы природы. А если бы, представим такое, мы не знали его? Смогли бы потомки узнать, что в наше с вами время жил и работал талантливый ученый? Думаю, что, перелистав и перечитав книги, которые он читал с карандашом в руках, статьи и книги, которые он написал сам, потомки наши вполне могли бы представить его облик, круг волновавших его проблем. И многое познать, обогатиться.
Признаюсь, до встречи с Терентием Семеновичем Мальцевым мне не доводилось проникать в мысли и чувства своих собеседников и таким вот способом — листая книги, ими прочитанные. Но никогда, ни с каким другим собеседником не оказывался я и в том неловком положении, когда вынужден был признаваться, что не читал ту или иную книгу, не знаю того или иного автора, а если и читал, то ничего не сохранил в памяти, ни одной мысли в прочитанной книге никак для себя не отметил, не перечитывал, не возвращался к ней, утешая и обманывая себя тем, что некогда.
И всякий раз, при каждой встрече поражался даже не тем, как быстро он находит нужную книгу — к этому я уже привык. Поражался безошибочному поиску выраженной в книге мысли, соответствующей теме разговора. Так ориентироваться в книгах может только человек начитанный и от природы наделенный необыкновенной памятью. Прочитав однажды, он надолго сохранял отысканные в книгах сокровища человеческой мудрости и потом щедро делился ими с собеседником.
Именно он, Терентий Семенович Мальцев, заново открыл для меня многих знакомых авторов, обратил мое внимание на те произведения, которые оставались почему-то незамеченными.
Вспоминаю свою первую встречу с Мальцевым, встречу до обидного запоздалую, но установившую добрые и прочные между нами отношения, породившие и оживленную переписку, и частые встречи то на родной его земле, то в Москве. Так вот, командировка моя кончалась. К тому же надо, как говорится, и честь знать — не день, не два, а две недели сижу неотлучно с Терентием Семеновичем. Мне-то на пользу, а он, думаю, утомился: с раннего утра до темного темна нескончаемые разговоры. Нет, говорил он, я слушал да иногда вопросы задавал. Одно мне мешало распрощаться — копию статьи он обещал дать: будет, не будет она опубликована, а размышления его о том, как нам каждый год быть с хлебом, мне пригодятся. Однако у него остался единственный экземпляр, и он отдал его на перепечатку. Машинистка должна была к вечеру занести, но не занесла почему-то.
— Ладно,— сказал Терентий Семенович,— я утречком пораньше встану, возьму у нее и привезу в гостиницу. Заодно и с билетом на поезд помогу.
Что ж, я распрощался с интереснейшим собеседником (две недели как два дня пролетели), уехал в Шадринск, в гостиницу, чтобы переночевать, выспаться, а днем и на поезд. Решил: не видать мне статьи.
Под утро я проснулся от шума за окном. Слышу, у гостиницы остановилась машина, в гулкой предрассветной тишине хлопнула дверца. Похоже, что газик — только у него так хлопает дверца. Подумал: «Мальцев?..» Глянул на часы — нет и шести. А он если и приедет, то не в такую же рань. Но — стук в дверь. Открываю — Терентий Семенович... С каким-то пакетом в руке. Статью, значит, привез.