— Да помогите вы нашему председателю не косить дня три хоть оставшиеся сто пятьдесят гектаров, пусть постоят до настоящего созревания,— не без укора попросил Мальцев, обращаясь к приехавшему в колхоз первому секретарю обкома Филиппу Кирилловичу Князеву.
Оставшийся этот клин скосили через неделю после массовой жатвы. И намолотили с каждого гектара по 47 центнеров зерна.
— Жаль, что так несвоевременно начали уборку,— выговаривал потом Терентий Семенович председателю.— Сам теперь видишь: намолотили на круг по тридцать три центнера пшенички, а если бы потерпели еще недельку, то не меньше сорока центнеров с гектара взяли бы.
Согласился председатель: вполне может быть, что центнеров семь недобрали.
— Потеряли, — уточнил Терентий Семенович. — И не семь центнеров, потому что не гектар у нас был посева, а две тысячи семьсот гектаров. Это значит, что только наш колхоз потерял двадцать тысяч центнеров пшенички.
Его самого ужаснет эта цифра: выходит, невидимые потери во много раз превышают потери видимые? Сколько же допустили этих невидимых потерь в районе, в области? И потеряли вовсе не из-за того, что уборочная техника была неисправна, дороги не отремонтированы или зернохранилища не подготовлены: материальных затрат тут не требовалось ни рубля. Потеряли из-за несвоевременного усердия, на которое побуждает сводка, как побуждала когда-то на весеннем севе.
И Мальцев садится и пишет статью: пора народным контролерам выходить на борьбу не только с видимыми, но и с невидимыми потерями — не позволять преждевременную уборку. Надо, чтобы спелость каждого поля определяла специальная комиссия, в которой были бы и народные контролеры, потому что слишком распространенной и привычной стала уборка невызревших хлебов, не набравших вес клубней.
— Вот уж правда: век живи — век учись,— продолжал свой рассказ Терентий Семенович. — Сколько жатв было, а только эта выявила ошибки наши, раньше не замечал почему-то...
Но чувствую, что самая важная новость не эта. И не ошибся.
— Думал я, думал и пришел вот к какому выводу: а ведь закона возрастающего плодородия почвы в природе нет...
Я посмотрел на него с недоумением. Что он говорит? Терентий Семенович заметил мое удивление и, улыбнувшись, успокоил:
— Но нет и закона убывающего плодородия. Есть процесс созидания. И есть процесс разрушения. В разных условиях преобладает то один, то другой. Но если почему-либо прекратится один, то не станет и другого, потому что они есть жизнь, ее диалектическое течение. В философии это именуется единством противоположностей. Значит, процессы эти едины и являются лишь двумя сторонами одного закона природы... Вот только не знаю, как его вернее назвать. Может, закон создания-разрушения почвенного плодородия?
Потом снова заговорил о лете 1981 года: опять первый год нового десятилетия оказался засушливым.
— Что тут, очередная случайность? — размышлял Терентий Семенович вслух, сам себе задавая вопрос.— Нет, что-то тут, наверное, есть...
Теперь он был почти уверен в этом. Вот и ученые Сибирского отделения ВАСХНИЛ, анализируя урожайность зерновых культур за ряд лет, тоже выявили периодические колебания, повторяющиеся через 3, 4, 7 и 11 лет. Утверждают: тут прямая связь с солнечными циклами и другими природными явлениями.
Значит, в природе существует какая-то ритмичность явлений? Да, существует, доказывает наука.
К этой проблеме, может быть, самой глобальной, к изучению ритмов биосферы, ученые подошли совсем недавно. И обнаружили, что все события в жизни природы связаны с определенными ритмами, разными по продолжительности — от нескольких дней до десятков, сотен и тысяч лет. Они-то и определяют погоду, климат на обширной территории нашей планеты, а в конечном счете и урожайность земных полей.
Ритмы биосферы... Ученые полагают, что явление это вовсе не случайного характера, и относят его к числу фундаментальных закономерностей природы. А если это так, то мы, зная эту закономерность, сможем наложить сетку ритмов с известного нам прошлого на будущее. И тогда какая-нибудь служба, «прослушав» ритмы Вселенной и сопоставив все данные, скажет земледельцу: ожидаются такие же условия, как в таком-то году.
Он был все такой же: жаждущий знаний и истины, постоянно сосредоточенный на беспокойном вопросе: «Почему?..» Но когда спрашивали его: «Чем занимаетесь, Терентий Семенович?», он неизменно отвечал:
— Хлебопашеством. Такое мое самое главное дело.