«Ох, Давид, — у Сашки ёкнуло сердце, — давно уже не было от него вестей, и почему это он сейчас о нём вспомнил?»
Всадники остановились невдалеке. Видимо, они совещались, глядя на зловеще притихший замок. Конечно, не могли не понимать, что из замка они видны, как на ладони, и защитники там, внутри, выжидают…
От группы всадников отделился один и поскакал к замку. Потоптавшись у закрытых ворот, он закричал неожиданно:
— Михаил, отворяй, это я!
Стоящий около вышки и ожидавший вестей оттуда, сверху, Михаил, оттолкнул загораживающего дорогу Ваську и в несколько прыжков оказался у ворот. Тяжёлый засов не поддавался, и помощь всё-таки понадобилась. Вдвоём с Васькой они раскрыли ворота, и всадник въехал во двор. Михаил почти стащил его с коня, и двое мужчин, обнявшись, топтались во дворе под взглядами удивлённых стрелков. То рассматривали друг друга, чуть отпуская от себя, то снова сплетались в объятьях.
Давид мало изменился внешне: совершенно седая голова (Михаил вспомнил его рассказ о том, как поседел за одну ночь после зверского убийства казаками семьи на его глазах), большие карие миндалевидные глаза, правильный овал лица с прямым греческим носом, тонкая, гибкая фигура. Совсем ещё юноша.
Но вот эта жёсткая складка у рта, волевой подбородок, какая-то настороженная мудрость во взгляде, собранность, говорящая о сдерживаемой, мощной энергии, готовности немедленно действовать. Всё свидетельствовало о том, что этому человеку пришлось многое повидать и пережить.
Вечером гудел замок от обилия народа. Яркие сарафаны женщин мелькали среди длинных столов, за которыми уместились воины Давида, дворовые и хуторские. Закуски соперничали между собою во вкусе, цвете и запахе, бражные меды в бочках и горилка в запотевших пузатых четвертях не заканчивались. Пришлось зарезать барашков и бычков из немногочисленного пока стада. Вскоре сидящие за столом перемешались, люди Давидовы вдруг затянули протяжную, грустно-щемящую песню, в которой, казалось, отразилась вся боль и тысячелетние страдания еврейского народа.
А крестьяне принесли бандуру, и понеслась плясовая.
К полуночи веселье стало утихать, все разошлись: кто в свои дома, кто в отведённые для ночлега гостей комнаты.
Вечера были ещё прохладные, и Леся с Яной принесли мужчинам, выбравшим для своего разговора беседку в саду, кожухи. Давид с любопытством поглядывал на Яну, да и та обратила внимание на необычного для этого места молодого человека с седыми волосами. В последнее время она всё более проявляла интерес к окружающему, что очень радовало Михаила.
Ночь накрыла своим мягким крылом согретую весенним теплом землю, стих ветерок, лишь иногда порывами доносил откуда-то запах свежеиспеченного хлеба. Звёзды высыпали на небо, и любопытная луна пыталась заглянуть вовнутрь беседки сквозь распустившиеся бледно-зелёные листочки. Солдаты Давида, привыкшие к дисциплине и почти не пьющие вина, давно спали, а хуторские всё никак не могли угомониться: то аккорд бандуры донесётся, то визг и смех девушки, уединившейся с парнем…
А мужской разговор был не из лёгких:
— Вот за этим и приехал сюда, — Давид пристукнул ладонью по столу, будто ставя печать на всё, сказанное им.
— Только за этим? — Сашка пытался, как всегда сгладить напряжение юмором.
— Нет, конечно, не только, — Давид сделал вид, что шутки не понял, — соскучился я без вас.
Эти слова, в которых прозвучали мягкие и нежные нотки, так не свойственные суровому воину, смутили его самого. Но главное уже было произнесено ранее.
Помолчали, и в наступившей тишине, казалось, разлились какое-то напряжение и тревога.
Давид поспешил внести ясность в эту тревожную неизвестность:
— Понимаете, я приехал за вами лишь потому, что нет у меня никого ближе и надёжнее вас, — и добавил скороговоркой, словно боясь, что его не дослушают: — Эта битва будет решающей, вы уже узнали, кто такие казаки. Если бы они бились за свободу, за собственное государство, то давно бы его имели. И вождей избрали бы себе таких, какие были бы едины с народом, а не думали лишь о своей выгоде.
Сашка и Михаил, молча, слушали Давида.