Как обычно, на обоих подворьях было людно. Суетились жолнеры, шатались и казаки. Неуемный шум свидетельствовал о царившей там панике.
- Что у вас тут случилось? - осмелился спросить ротмистр, как посторонний наблюдатель. Понимал, что лучше не говорить им о поражении, как и о том, зачем прискакал сюда на взмыленном коне.
К нему подбежал Комаровский. Короткая гусарская сабля при его высоком росте болталась на поясе, словно детская игрушка. Пот выступал на лице не по-весеннему тепло одетого воина. Это усиливало впечатление озабоченности дворового стража подстаросты.
- Свершилось! Ночью прибежали беглецы от полковника Вадовского. Казачьи полки восстали! Генеральные есаулы Барабаш и Караимович убиты бунтовщиками. Отряд лубенского магната Вишневецкого отказался идти нам на помощь. А те, что успели сесть в байдаки с генеральными есаулами, предали их. Сотник лубенских казаков Джеджалий высадил полки с байдаков и повел их на соединение с войсками Хмельницкого!
- А где же коронный гетман с войсками? - спросил Скшетуский и тут же подумал: "Надо поскорее мчаться дальше от этого притаившегося Чигирина!"
- На рассвете вооруженные силы во главе с гетманом Калиновским ушли из Чигирина. Нам приказано сжечь город и немедленно отправиться в Корсунь, где сосредоточены наши войска. Легко сказать: четыре таких полка казаков присоединились к бунтовщику! - захлебываясь, говорил Комаровский.
- Если бы только четыре полка реестровых казаков, уважаемый пан Комаровский... - не сдержался ротмистр. - Тысячи головорезов крымской орды направил против нас Хмельницкий! Точно туча движутся они сюда, очевидно, через несколько дней будут и здесь!.. - продолжал он, наслаждаясь испугом воина, который пялил на него глаза. Комаровский поглядывал на свой немногочисленный отряд казаков.
Ни Пешты в канцелярии Чигиринского полка, ни подстаросты Чаплинского в старостве уже не было. Чигирин покидали представители власти, да, очевидно, и войска, хотя по улицам и слонялись мелкие группы вооруженных людей.
Комаровский в один миг сообразил, что именно сейчас, когда на подворье староства появился со своими гусарами Скшетуский, у него появилась возможность бежать следом за коронным войском.
Ротмистр был не в лучшем настроении, чем Комаровский, поэтому и не замечал его растерянности. Но вдруг Скшетуский увидел на крыльце дома Чаплинского растерянную Гелену и сразу же бросился к ней.
- О, моя милая паненка еще не выехала? - воскликнул он, расставив руки для объятий.
Гелена несказанно обрадовалась ему. Сколько передумала, ожидая этой встречи! Она надеялась и в то же время терзалась сомнениями.
- Как я счастлива, что пан Ежи приехал так кстати! - бросилась Гелена в объятия ротмистра так, словно давно привыкла к этому.
- Паненке что-то угрожает? - спросил девушку ротмистр, обрадовавшись тому, что застал ее в покоях подстаросты одну.
- А разве не угрожает, пан Ежи? Вон и сам пан подстароста так поспешно ускакал с войсками в Литву, - спешила сообщить ротмистру девушка.
Самоуверенный защитник девушки повел ее в опустевшие покои подстаросты. Она шла с ним, как с близким ей человеком: перепуганная, она видела в нем своего спасителя и не думала об осторожности... Поддалась не только защите, но и полной власти над ней сгоравшего от страсти спасителя... Она смотрела на него, как на бога, хотя от неожиданности не в силах была сдержать первые слезы женщины. А его грусть после таких бурных ласк в комнате восприняла как беспокойство воина. Пыталась утешать его, как могла, хотя она сама больше, чем он, нуждалась в утешении.
Скшетуский посматривал в окно, как вор, забравшийся в чужой дом. Во дворе староства становилось все меньше и меньше воинов. Даже его гусары поддались общему страху, охватившему беглецов.
На окраине Чигирина вспыхнули пожары. Комаровский старался усердно выполнять приказ. Он оставил в городе около десятка поджигателей. До наступления ночи они должны были сжечь Чигирин. Всего-навсего сжечь город, а потом бежать оттуда.
- Как видишь, моя милая Гелена, уже горит Чигирин, - задумчиво произнес Скшетуский. - Пани лучше было бы уехать вместе с войсками. Могу поручить одному из своих гусар проводить паненку до самого Кракова.
- А как же дом, хозяйство?.. - ужаснулась девушка.
- Разбойники Хмельницкого если не сожгут его сегодня ночью, так завтра сровняют все с землей. Я велю запрячь карету подстаросты.
Девушка бросилась к ротмистру, словно защищаясь от его страшных слов:
- Пан тоже поедет в Краков вместе со мной?
- Это невозможно, уважаемая пани Геленка! Ведь Ежи Скшетуский коронный гусар. Он обязан защищать честь отчизны от ужасного татарского нашествия. В пламени этих пожарищ, уважаемая пани, я вижу, как поднимается страшная фигура Хмельницкого!..
Трое поджигателей с факелами спешили наискосок улицы, направляясь к двору подстаросты. Скшетуский опрометью выбежал из дома, но застыл на крыльце, перепуганный. На поджигателей набросились женщины с ухватами, старики и дети. Одна из женщин взмахнула перед глазами поджигателей драгунской саблей, преграждая им дорогу во двор.
- Попробуйте только, мерзавцы! - закричала она высоким, властным голосом. - Попробуйте, озорники, постыдились бы людей! Или жизнь тебе осточертела?
Поджигатели остановились. Они издевательски подсмеивались над нею, стоя, как перед разгневанной хозяйкой дома. По Скшетуский заметил на их лицах страх и мольбу. "Они защищают усадьбу подстаросты", - мелькнула вдруг в голове мысль. Он сейчас даже забыл и о том, что обещал отправить Гелену в Краков. В это же время к крыльцу подскакал гусар с оседланным для него конем.
- Образумьтесь, прошу, паи ротмистр! Там бегут воины из разгромленного войска Стефана Потоцкого. Все погибло!.. - Он поскакал следом за остальными гусарами к мосту, на Черкасскую дорогу.
Ротмистр подкрался к коню, дернул за поводья и вскочил в седло. И уже не управлял конем, тот сам уносил ротмистра Скшетуского из Чигирина. В его глазах стояла казачка с обнаженной саблей. Вот-вот занесет над ним это острое оружие!