К вечеру они выбрались из зарослей лозы, приблизились к хутору. А там уже три дня поджидали их гайдуки, наблюдавшие за берегом Днепра. Они окружили хутор Джеджалия и, как говорили, собирались этой ночью переправиться на противоположный берег Днепра.
В Лубнах поднялась суматоха. Непоседливый лубенский магнат Вишневецкий в это время приехал домой. Ему тут же сообщили о том, что турок-выкрест, которого донские казаки отбили у ехавшего из Варшавы турецкого посла, ушел из Азова на Приднепровье!
— Кто-нибудь видел этого выкреста или только болтают со страху? — поинтересовался Вишневецкий, возвратившийся домой после долгого пребывания в Варшаве, на сейме, в хорошем расположении духа. Он не жалел денег на содержание вооруженной охраны староства, состоявшей из отрядов гайдуков, возглавляемых молодыми ротмистрами из обедневших шляхетских семей.
— Говорят, что это правда, — смущенно отвечали родные, скрывая страх.
Если бы Вишневецкому об этом выкресте-турке, осужденном на смерть, не напомнил еще и Николай Потоцкий, возможно, он и сам поехал бы со своим войском прочесывать прибрежные леса и луга у Днепра. Но натянутые отношения, даже ссоры с Потоцким, теперь уже коронным гетманом, сдержали Вишневецкого. Он лишь приказал двум молодым ротмистрам проехаться по левому берегу Днепра и проверить эти слухи.
— Не драться с ними посылаю я вас, а только отогнать их за Днепр! Пускай уж там пан коронный гетман займется еще и выкрестами казаками. Уж очень он любит освещать себе дорогу по Украине факелами из горящих людей. Пускай ловит, пускай тешится кольями…
Ротмистр Самойлович, один из молодых придворных стражей лубенского магната, неожиданно нагрянул со своим отрядом на хутор Джеджалия.
— Эй, матушка Богуниха-Джеджалиха! — крикнул ротмистр, не слезая с коня. — Пан Вишневецкий послал предупредить вас, что где-то здесь шатается азовский полковник-выкрест с казаками…
— Кто такой, кем крещенный? Да ты бы с коня слез, пан ротмистр. А то не пойму никак… Или и вы, лубенцы, гоните нас, православных людей, прилучаете к той унии, или… — замысловато говорила Марина Богун.
Услышав такие слова старой женщины, ротмистр засмеялся. Неохотно, но все же соскочил с коня, передавая поводья джуре. Видел ли он между скирдами хлеба, стоявшими в конце усадьбы, оседланных коней, трудно сказать. Так и пошел следом за хозяйкой в хату.
Ротмистр не отказался и за стол сесть, приглашенный хлебосольной хозяйкой. Он только год как возглавляет сотню гайдуков у Вишневецкого и сегодня впервые выехал за пределы Лубенского замка выполнять военное задание.
— Мы, матушка, тоже крещеные, православной веры, как и вы. Видел я и нескольких изморенных оседланных коней, что стоят между скирдами, — засмеялся он, словно поймав хозяйку на преступлении.
— Тьфу ты, чтоб им пусто было, матерь божья! Вот запамятовала, поверьте, даже забожусь. Да-да, казацкие кони, из-под Азова прискакали сюда, — непринужденно говорила Марина, угощая гостя.
Ротмистр улыбался, внимательно слушая хозяйку. Он но отказался от предложенной кружки варенухи, а в ответ на ее признание одобрительно кивал головой. В этот момент и вошел в хату Филон Джеджалий. Вошел как хозяин дома, но с саблей на боку и с пистолем за поясом — настоящий казак! Он оглянулся на закрытую за собой дверь.
— Челом, пан ротмистр! — произнес, слегка наклонив голову.
— Челом и тебе, пан хозяин! — дружелюбно ответил молодой, значительно моложе Филона, ротмистр. — Не в поход ли собрался, казак?
— Ясно, что в поход. Вот тут к нам приехали казаки-азовцы, — смело ответил Джеджалий.
— Азовцы? Так, очевидно, и их атаман-выкрест с ними? — поспешил ротмистр, почувствовав, как у него падает хорошее настроение. Перед ним стоял коренастый, вооруженный и далеко не гостеприимный хозяин. А он оставил Своих гайдуков за воротами…
— Конечно, пан ротмистр. Понятно, и полковник Назрулла вместе со своими казаками! Отправляются в военный поход во Францию, — донесся чей-то голос. Отворилась дверь, и в дом вошел Карпо Полторалиха с тремя чигиринскими казаками. Все они были при полном снаряжении.
Самойлович вскочил из-за стола, с упреком посмотрел на хозяйку.
— Что же это, заговор? — встревоженно спросил.
— Упаси боже, какой там заговор, уважаемый пан ротмистр, — снова заговорила хозяйка. — Разве вам не известно, что Карпо, как и мой Иван, да и Филон… всегда гостят друг у друга, переезжая через Днепр? Очевидно, и оседланные кони, что вы видели между скирдами, их…
Хозяйка говорила так просто и убедительно, что ротмистр поверил ей. Он снова присел к столу, взял в руки кружку с брагой.
— Разумеется, знаем про Карпа, а как же… Только мы прискакали сюда, чтобы поймать выкреста, полковника из Азова. Сказывают, что он вместе с остатками своих казаков направляется сюда. Вы, матушка, передали бы ему, пускай лучше обойдет Лубенское воеводство. Пусть уходят его хлопцы на правый берег Днепра.
— Именно по левому берегу пойдут и наши казаки, держа путь к атаману Хмельницкому во Францию. Разве он помешает панам, если пройдет по их дороге? — снова вмешался в разговор Карпо Полторалиха. Он совсем близко подошел к столу и, лукаво улыбаясь, продолжал, глядя на ротмистра: — Ведь пан Иван тоже военный человек.
— Ну, так что? — спросил ротмистр, осторожно ставя на край стола недопитую кружку браги. Он почувствовал что-то недоброе. В душе ругал себя за беспечность. Ведь он много слышал об этом Карпе, ближайшем подручном и побратиме субботовского полковника…
А Карпо, добродушно улыбаясь, даже сел на ту скамью, с которой поднялся ротмистр.
— Я думаю, пан Самойлович, что тебе не стоит оставлять кружку с недопитой брагой из-за какой-то там домашней кутерьмы. Ей-богу, мы все сядем на коней и среди бела дня поедем вдоль Днепра на Чернигов. Да, собственно, может быть, и во Францию отправимся! Ведь его величество король призывал казаков принять участие в этом походе… Или ты, пан Самойлович, пойдешь против воли короля и француженки королевы? Тогда так и скажи, ссориться с тобой не будем, но и из хаты в таком случае не выйдешь. Это уж я обещаю тебе!..
— Зачем же мне перечить вам? Сказал же, идите по правому берегу, — осмелел ротмистр.
— Правый берег пускай, братец, остается уж для пана Вишневецкого. Любят шляхтичи, как те индюки, дуться друг на друга, вот и пускай пан Вишневецкий позлит немного коронного гетмана. Кстати, новый коронный гетман отличается тем, что любит сжигать людей живыми. А Вишневецкий, сказывают люди, так ни до чего и не договорился в сейме. Калиновского, черниговского старосту, говорят, уломали…
В это время снова открылась дверь и в хату вошли трое казаков-азовцев в полном боевом снаряжении. Следом за ними вошел и Назрулла. В глаза бросились его длинные, опущенные книзу усы, черный, с синеватым оттенком толстый казацкий оселедец, уложенный за ухом. За красным поясом у него торчали два пистоля, а сбоку висела длинная турецкая сабля. На красных сафьяновых сапогах позванивали серебряные шпоры.
Самойлович, как ошпаренный, вскочил из-за стола, но выйти ему помешал Карпо. Он ближе пододвинулся к нему и положил руку на стол, преградив ротмистру путь.
— Челом пану ротмистру и рыцарское уважение, — произнес Назрулла и, сняв шапку, слегка поклонился. Левая его рука лежала на рукоятке сабли.
— Вот так угостила пани Богунша, спасибо… — от досады выдавил из себя обеспокоенный ротмистр лубенского магната. Он понял, что теперь сможет спасти свою жизнь, только уронив достоинство слуги Вишневецкого.
Поднялся и Карпо Полторалиха. К удивлению Самойловича, он по-дружески протянул ему руку.
— Значит… мир и благоденствие! Я говорил этим чудакам: пан Иван, мол, такой же православный человек, как и мы, хотя и служит у князя-отступника. Взгляни на них, пан ротмистр, — казаки орлы, иначе не назовешь! Ну, пройдут вдоль Днепра каких-нибудь две-три сотни…
— Надо только подумать, под чьим началом?!