Перебросил через голову коня поводья, но не разнуздал его. Забыл? Нет, не забыл, а просто соображал, что ему делать дальше в этом тесном казацком городе. Он представлял себе город таким, каким видел его в ту летнюю пору, когда приезжал сюда на собственном коне, да еще и в сопровождении прославленного Максима, перед которым гостеприимно открывались все двери! Примут ли его теперь здесь? И Богдан не заехал во двор, а остался на улице. Ноги у Богдана онемели, в спине словно кол торчал, и он с трудом двинулся с места, разминаясь. На улице еще встречались казаки. Но они быстро исчезали. Окликнуть бы, заговорить с ними. Но Богдан не решался.
Усталость, точно хмель, болью отдавала в висках, а тут еще всякие мысли навязчиво роились в голове... "Аллагу акбар..." Почти три года вычеркнуты из жизни! Но можно ли вычеркнуть из памяти унизительное путешествие к Мах-Пейкер и такую милую девушку с глазами-жаринками, чуть прикрытыми кисеей! Фатих-хоне. Фатих, Фатьма! Хоне - девушка... И - "Terra movet!.." Справедливо сказал мой добрый падре Битонто, что "содрогается земля" под ногами! Содрогалась она и тогда, когда улыбалась ему Фатих-хоне. С мольбой простирала к нему руки. И, словно из небытия, выплыл образ льстивого кади-аскера. Разве в нем осталось что-нибудь от справедливого судьи-воина, когда он думал лишь о том, как угодить честолюбивой, грязной султанше-матери?.. Исламский Стамбул и в нем - праотец из не написанной еще Новейшей хартии - Кириилл Лукарис и... мусульманин Назрулла!
Богдан, ведя в поводу изнуренного коня, задумавшись, спускался с холма.
Впереди стонал уже затягивающийся ледяной коркой, но еще не замерзший Днепр. Еще на холме он слышал, как скрежетали льдины. На берегу стоял обледенелый паром, а мимо него, словно кружась в танце, проплывали ледяные глыбы, которые, казалось, хохотали, издеваясь над опоздавшим на переправу казаком.
Взглянул на противоположный берег Днепра, окутанный мраком. Туда подсознательно рвалась его душа! В этом порыве чувствовался зов молодости, протест, возмущение против немилосердных ударов капризной судьбы.
- Переправляться думаешь, казаче? - вдруг услышал он голос, выведший его из задумчивости. Живой человеческий голос! Откуда взялся этот казак? Или, может, он украдкой спустился следом за ним с холма?
- В Переяслав... - поспешил ответить, оторвавшись от нахлынувших воспоминаний.
Незнакомец засмеялся, указав рукой на обледеневший паром и покрытую льдинами реку:
- Как же ты переправишься в Переяслав, казаче? Разве не видишь, какое по Днепру плывет сало?
- Сало?
Впервые услышал Богдан, что и лед казаки называют салом. И улыбнулся.
Только теперь он присмотрелся к казаку. Да это же подросток, а не казак! Легонькая одежонка на нем, в такой долго не погуляешь на берегу замерзающей реки, да еще при таком пронизывающем ветре. Юный, почти ребенок, впервые нацепивший на себя слишком длинную для него саблю.
- Кто же ты и что тут делаешь, казаче? - мирно спросил Богдан, почувствовав, что его начинало лихорадить. Неужели снова простыл?
- Казак, в гошпитале лежу тут. Почти целых три недели заживала дыра вот тут, в боку, - показал он правой рукой на левый бок.
- Где же это тебя? Да... как зовут, а то разговариваем вроде чужие.
- Разве казак чужой казаку? Гейчурой прозвали меня. А я - Роман Харченко, родом из Голтвы. Вместе с отцом на войну под Хотин ходили. А теперь...
- Отца заменил? - прервал его Богдан.
- Отца! Убили его. А ты случаем не из-под Хотина? Много там отцов полегло. Сам теперь я стал казаком вместо отца. Гусары Конецпольского недавно сбили меня с коня под Васильковом, вот казаки и привезли сюда в гошпиталь. Теперь хоть плачь, хоть танцуй на холоде! И коня потерял в той схватке.
Судьба этого юноши напомнила Богдану его собственную судьбу. Почти таким же подростком и он несколько лет назад вырвался в морской поход.
- Домой пойдешь или как? - спросил Богдан, отвлекаясь от воспоминаний.
- А что дома? С матерью живут еще две сестры. Маленького Василька турки схватили. Пропал хлопчик. Чем я могу помочь теперь матери? На Сечь казаковать пойду, что ли? Вон казаки снова за дело берутся.
И Богдан увидел в Гейчуре себя. Что-то тронуло его душу. Юноша стал подпрыгивать на месте, чтобы согреться. Казалось, что он вот-вот побежит по темному взгорью прямо в Терехтемиров. Богдан тоже посмотрел на взгорье. Прибрежные кручи казались черными пастями.
- У тебя, Роман, есть где ночевать или так и будешь ждать, покуда Днепр замерзнет?
- Если бы не гошпиталь... Я топлю там, ношу воду. Казацких старший собралась уйма, судьбу приднепровских людей решают... А Днепр, сказывают, только в конце филиппового поста, а может, и к святкам льдом покроется.
И они вместе пошли в Терехтемиров. Молча поднимались на взгорье и присматривались к дороге. На возвышенности начинались хаты, окруженные садами. Богдан узнал местность - тогда он тоже со стороны Днепра въезжал в Терехтемиров. Узенький переулок, двор, окруженный тополями, из густого вишенника едва виднеется хата с белыми стенами. Конь вздрогнул, бряцнул стременами. Холод стал пробираться и под кунтуш Богдана.
- Тут я ночевал когда-то у казака, - произнес как ответ на молчаливый вопрос Гейчуры.
- А-а. Ну, так я пошел в свой гошпиталь.
- Погоди, как же мы... Так, может, завтра зайдешь? Я тут попрошусь переночевать, - забеспокоился Богдан. Как нужна была ему эта первая живая душа, которую он встретил в Терехтемирове. Отец погиб, мать... - Так зайдешь? Моего отца тоже... под Цецорой. А я вот из турецкой неволи...
- Тьфу, из неволи, а... молчит. Так я забегу - может, хозяев разбудить придется. Говорят, хороший казак тут живет. У него всегда чигиринцы останавливаются... Ты подумай, из неволи!
4
А в Терехтемирове казаки кричали, спорили, доискивались правды, тешили себя надеждами на лучшее будущее. Не следовало бы Роману сейчас сообщать такую новость:
- Чигиринский казак, сын подстаросты Богдан, вырвался из турецкой неволи! Служил у Потоцких. Польный гетман Конецпольский хотел задобрить его. Коня оседланного подарил ему. Во!
- Конецпольский подарил коня сыну подстаросты? А говорили - казак растет, сын такой матери...