Меня начинает трясти, потому как теперь, когда я говорю с Гномом, у меня в голове очень точно встают картинки, которые мне показывала Хмарька. Спасибо хоть, она обошлась дымчатыми силуэтами, а не ясностью в красках. Понимает она меня по-своему, по-девчачьи, да.
– Как это – ты не дашь? – переспрашивает Гном. – Как можно не дать кому-то родиться?
Ну до чего ж он медлительный и тугодумный всё-таки! Неужели я когда-то всерьез не могла понять, кто из стоящих внимания выучней мне нравится больше? Всяко уж это должен быть не Гном. Из Гнома, быть может, выйдет хорошая подушка для Тучи или что-нибудь другое уютное и бестолковое.
Совсем не то, что нужно мне. Точно нет.
Под коленками бодается маленькая кочка, а большая выглядывает из-за длинного дома, она хочет подбодрить меня и хочет понять, пора ли уже разбрасывать хохолки, потому что она может это сделать очень далеко, и тогда след крови протянется до самого моря, где маленькие рыбки играют с хвостами сирен, а другие рыбки заплывают сиренам прямо в рот, сирены жуют их с кишками и косточками и состязаются промеж собой в плевании чешуёй на дальность, из рыбок плещет кровь и сразу растворяется в воде, в огромной глубокой воде, тут целое море воды, оно рассеет сколько угодно крови.
Гном еще говорит какие-то слова, но я их не слышу, слова только царапают мне плечи, и я хочу сказать, чтобы он заткнулся, не то Туче тоже не придется родить ребенка, но на самом деле я не хочу вредить Туче, ведь она не виновата в своей дурости, и на Гнома я больше не сержусь, из него выйдет отличная мясная подушка, а его ребенок всё равно не родится, потому что это было бы очень плохо для варок, потому они не могут отпустить Гнома и Тучу, они не могут позволить их ребенку родиться, они должны утопить всех троих в море, которое размоет сколько угодно крови. Только варки не знают, что когда море пьет кровь, у кочек дрожат хохолки, а на горы плещет ярость, и в этих горах скальные гроблины строят огромные стены, которые однажды рухнут в залив и станут мостом, по которому скальные гроблины придут в земли варок, и тогда две луны станут морем, напьются крови и проглотят день.
Мои запястья обхватывают пальцы Гнома, он чего-то еще орет, и я долго смотрю в его лицо, пока не начинаю соображать, где нахожусь.
Он о чем-то спрашивал. Он спрашивал, как можно не дать кому-то родиться.
– Вот так, – говорю я, протягиваю руку и обрываю невидимые ниточки.
Как же это легко. Странно, что раньше я так не делала. Раньше мне требовался меч.
Кочка из-за длинного дома пропадает, аромат акации убегает, спугнутый запахом соли, леса и рыбы. Вокруг меня ходят куры, где-то орут человеческие дети, вдали сердится море, я не вижу его отсюда, но по звуку понимаю, что оно бросает на берег волны. На них кричат скандальные белые птицы, которые живут на берегу и в воде.
Хрыч
Они думают, я не слышу. Думают, не понимаю. Я теперь – навроде бочки в комнате… где стоят бочки. Как она называется?
Слова не слушаются, слова спят в моей голове. Но я понимаю. Понимаю, что вернулась Веснушка. Грохнула кого-то в Подкамне и сбежала. Сидела у моих ног и рыдала. Я тогда не спал, но спал, не мог открыть глаз и посмотреть на неё, глаза были очень тяжелые.
Веснушка уже много дней всё рыдает и визжит, так визжит, что не дает мне спать, даже когда глаза тяжелые и не открываются. Она кричит про кровавые луны. Кричит, что ей не нужно Пёрышко, чтобы идти в Хмурый мир.
Кто-то уже говорил мне такое. Говорил и наставлял на меня меч. Говорил, что я – тьма и зло. Это был хмурь, я помню его лицо и мышиные волосы, но его имя потерялось вместе с другими словами.
Другие что-то скрывают. Про важные вещи не говорят при мне, чую это. Некоторых слов я сам не понимаю, они потерялись в моей голове. Другие говорят, теперь новые выучни будут только воины, но я не помню, что значат слова «выучни» и «воины». Это было важно прежде, я знаю, но теперь я не могу про это думать.
Потом в обитель вернулся Рыжий. Он сказал, ему негде больше стало быть. Он тоже сидел подле меня, но не плакал. Он говорил, что всегда мечтал меня прирезать, повторял и повторял это. Я хотел сказать ему, чтобы прирезал, потому что я устал сидеть так, с тяжелыми глазами и словами, которые теряются в голове. Но я не мог ничего сказать, потому что рот меня не слушает. Рыжий смотрел на меня эдак внимательно. Рыжий понял, что я хотел сказать, но не послушался меня. Ухмыльнулся и ушел. Даже насвистывал, мерзавец.
Накер
– Где-то в этих краях твой дом? – спрашивает Медный.