Опять оборачиваюсь к деревьям у забора – недолетки там. Пытаюсь поймать взгляд Накера, указать на них, но Накер смотрит на Элинью. Другие точно не увидят.
Если на то пошло, думаю я, раз уж здешние и наши наставники настолько не любили своих детей, что отдали их на истерзание в другую обитель, так и не ныли бы потом, что те стали умирать. А то, видишь, наставникам настолько важно было «вернуть миру равновесие, утерянное со смертью чароплётов», что аж родную кровь для этого посудились отдать! И чего? Когда они узнавали, что и впрямь её отдали, до смерти, а не понарошку – так сразу же сдувались, как варочьи огородные пугалки без воздуха.
Вот наши наставники отчего-то не поразбежались, выполнили свою задачу, хотя здешние трепачи им наверняка тоже чего-нибудь наврали.
– Я понял, – говорит Накер. – Они тогда думали, Чародей где-то здесь. А вы думали, он где-то в Полесье. Вы все подозревали, что он не умер, правда? А потом всё же поверили, что умер, и тогда… Загорский земледержец тоже собирался объявить себя соединителем земель?
– Нет, – сухо отвечает старик. – У него не было для этого так много связей, торговых путей и хмурей, как у полесского. Только одна Морошка была, да и она…
Всем вокруг становится грустно. Я понятия не имею, почему, кто такая Морошка и чего с ней произошло такого, что кажется им грустнее падающих наземь спелых абрикосов, которые некому есть.
От взгляда Медного у меня зудит под лопатками. Ужасно изучающий взгляд. Почему бы чароплёту не подавиться кукурузой насмерть?
– Последнее видение Морошки было очень отчётливым и очень пугающим, – говорит старуха Элинья. – Жаль, она не сумела пройти по этому пути до конца, отыскать Чародея и убедить его что-нибудь сделать с этим… Но мы смеем надеяться, это получится у вас – а как как иначе можно остановить ту беду, которая надвигается на все наши земли?
Только тут я соображаю, чего все переполошились. Они боятся прихода кровавых лун, которые напьются крови и… Словом, тоже мне новость, давно ведь известно, что будет новая война – война людей и варок с творинами!
Я опять смотрю на недолетков, а те смотрят на меня, ну или мимо меня, разве по ошмётку дыма поймешь?
Кажется, ни наставники, ни другие хмури не поняли: вовсе не кровавых лун им нужно бояться.
Гном
Без всяких сомнений, самое светлое из всего, случавшегося когда-либо со мной, в той части действительности, которую я помню – это Туча. Смешно звучит, светлая Туча, но это так. А Птаха – самое тревожное, непонятное и смущающее из всего, что происходило, происходит и произойдёт со мной.
Вероятно, не найдется ответа на вопрос, отчего же ради Птахи, а не ради Тучи я готов был прыгнуть в огонь, и, раз уж она была так важна для меня еще несколько дней назад – отчего теперь, когда Птаха сбежала, я с такой отчаянностью жалею, что не убил её.
Глубоко вдыхаю запах акации, который теперь навсегда поселился рядом со мной в солнечном мире.
Это была моя обязанность, ибо я – наконечник стрелы, разящей зло, и я справедливость вершу. А Птаха – зло и Накер – зло, из-за них непременно начнётся новая война, ведь я обязан был понять это раньше, когда еще можно было остановить хотя бы Птаху. Я не сумел этого сделать, не совершил самого важного и нужного поступка в своей жизни, замешкавшись в большой разделочной всего на миг.
Теперь мне бесконечно стыдно и тревожно. И безысходно, потому как теперь я уже ничего не сумею с этим сделать.
Хмурый мир сочится в солнечный, маленькие кочки то и дело проползают по берегу и селению, хотя пока что вижу их только я и детишки, но они точно есть.
– Не догонишь, не поймаешь! – с восторгом кричит детвора, бегая вокруг кочек, а те испуганно сжимаются, уползают в тени подъемников и домов, пропадают там, но потом всякий раз появляются вновь.
Творины чуют изменения и тревожатся, всех сирен пришлось перебить, поскольку буйствовали они немыслимо. На той стороне залива воинственные песни запели гномы и скальные гроблины, они поют так громко, что их слышно даже на берегу, и так яростно, что даже у меня бегут по спине мурашки.
Нас с Тучей едва не скинули в море вслед за сиренами, когда Зануд услыхал, что я ничего не смогу с этим сделать.
– Пусть их сожрут скотокрабы! – громче всех орали бабы, потерявшие нерожденных детей и повредившиеся умом, не от скорби, так от испуга. – Пусть сожрут!
Но потом местные решили, что я буду полезней для них с мечом в руках, чем мертвым. Меня, как водится, никто не спрашивал, чего бы желал я сам, а я поначалу желал забрать Тучу и сбежать. Пусть это недостойное и низкое стремление, но ведь у нас с ней нет никого, помимо друг друга, и потеряться было бы немыслимо. Однако новые вести от Зануда удержали нас в посёлке – не оттого, что вселили новую надежду, а оттого что теперь, как оказалось, её не осталось нигде.