– Я родился в энтайском испытарии.
Не сразу понимаю, что сказал это вслух. Но почему-то продолжаю говорить. Мне кажется, что всё это рассказываю не я, а кто-то другой, что на самом деле я не сижу на бугристом деревянном полу в Энтае, а сплю в своей обительской постели или что-то в этом роде.
– Мои отец и дед воевали, наёмничали. Тогда это был лучший способ кормить семью – прибиться к какому-нибудь притязателю на земли, который платит хорошо, да воевать за него. Отец и дед были очень далеко, когда к нам пришли другие наемники, нанятые другими притязателями. А может, просто разбойники, кто их там разберет. Тогда много всякой гадости шаталось по землям. Поселенье сожгли, всех молодых согнали в обозные клетки и увезли. Остались одни старики да малышня, которым ничего не оставалось, как подохнуть с голоду на разоренной земле. И эти старики с малышней пошли за обозами. Бабушка пошла за невесткой, за моей мамой. Говорит, каждый миг молила духов продолжения рода, чтобы мама не стала рожать прежде времени.
Те люди, что везли обоз – они даже не очень злыми были. Кормили пленников, да и старухам с детьми, которые шли за ними, иногда бросали объедки. Не гнали их прочь, только говорили: «Возвращайтесь в свои земли. Там, куда мы идем, вам не выжить». И некоторые возвращались. Расходились по ближайшим поселеньям – кто по родичам, кто договаривался работать за стол и ночлег. Но некоторые не ушли. Проковыляли за обозом через всё Загорье и Подкамень, до самой Энтаи. Там, у самого граничного предела, был большой испытарий, в который продали их родню.
– Интересно, – вворачивает Псина, – твой отец и дед тоже зарабатывали на торговле людьми? Или по-честному, только на убийствах и грабеже?
Мне нечего ответить. Я не знаю.
– Бабушка провела в приграничье два месяца. Днем работала нянькой в Подкамне. И каждую третью ночь проходила десять попрычей, чтобы добраться до испытария. Бабушка тогда еще не была старой, еще могла одолевать такие дальние расстояния, ей удавалось за ночь дойти до испытария и вернуться в Подкамень, хотя наутро у неё ужасно болели ноги… Испытарий, да. Это была огромная поляна с забором из живых переплетенных стволов, между которыми не хватало места, чтобы просунуть хотя бы голову. Сам испытарий был сокрыт ползучими растениями – гигантский зеленый холм, от которого веяло тоскливой жутью. По ночам пленных людей выпускали на прогулки, и они ходили по поляне в свете лун, шатаясь, как призраки, почти не разговаривая, безучастные. Но старухи, что пришли туда за своими родными – они сообразили, что с некоторыми энтайцами можно договориться. Каждую третью ночь пленных охранял энтаец, который любил морские раковины и обточенные водой камешки – ни того, ни другого в Энтае не встречается. Старухи приносили ему самые красивые раковины и камешки, которые могли отыскать и выменять в Подкамне, а он отходил от забора и позволял им немного поговорить с родными, передать еды, если у них что-нибудь было с собой. Так бабушка встречалась с мамой, и та рассказывала ей какие-то жуткие вещи о происходящем в испытарии. Не знаю, какие, – бабушка никогда мне не говорила, что именно узнала от матери.
Даже теперь, спустя столько лет, я словно наяву могу слышать бабушкин грустный голос: «Там были не только наши – еще много, много людей из Загорья, Полесья, Болотья, Порожек. И каждую третью ночь, приходя к поляне, мы видели, что людей становится меньше и меньше. Мы хотели молить духов леса, чтобы они берегли наших детей, но в краю живых деревьев нет места человеческим духам. И всякий раз мы замирали, разглядывая в лунном свете пленных людей и гадая: пришли сегодня к ограде наши дети или сгинули в этом проклятом месте?»
– И что потом? – спрашивает Псина, и я вздрагиваю. Забыл про него.
– Через два месяца мама не пришла к ограде, – отвечаю я сухо, надеясь, что Псина отвяжется. – А энтаец отдал бабушке младенца. Не знаю, почему он это сделал. Быть может, меня велели выбросить в яму с перегноем, но до забора идти было ближе.
Мы долго молчим. Потом Псина говорит:
– Выходит, энтаец тебя спас. Просто так, нипочему.
– Выходит, так. И что теперь, расплакаться от умиления и сказать местным, что они могут резать меня задорно и без стеснения? Так они и без того…
– Но ведь в том испытарии могли быть и другие женщины на сносях. Откуда твоей бабушке знать, что энтаец отдал ей внука, а не другого ребенка?
– Ниоткуда.
Псина захлопывает пасть и отводит взгляд.
Молчим. Я размышляю, сгибая-разгибая вывихнутую на днях ногу. Псина хорошо ее вправил, но она всё еще болит. И под ушами болит – почему-то деревяшки думают, что лучший способ расположить «испытуемого» к разговору – это тыкать его шилом в шею. И еще много чего болит. Но после обители к боли и крови мне не привыкать.