И так ли важно, что деревяшки не умеют смеяться.
Я верчу головой то туда, то сюда, потому что все время мне чудится какое-то движение, и при этом продолжаю нестись вперед почти бегом, едва поглядывая под ноги.
И замечаю черно-зубастую тень в последний миг, когда она уже летит на меня, чтобы повалить наземь и ощериться огромными зубами прямо в лицо.
– Тень! Я так тебе рад! И я чуть не обосрался!
Дракошка облизывает мои щеки шершавым языком, тычется лбом в висок, перебирает лапами и утробно урчит. Ух, какой нежный, давно ли это с ним?
– И тебе тоже рад, Птаха, – говорю я, повышая голос.
Но она не смотрит на меня, стоит, широко расставив ноги и уперев руки в бока, смотрит на Тучу таким взглядом… ну, у нее на лице будто два костра полыхают, которые должны быть видны за несколько попрычей. Туча стоит, задрав острый подбородок, глядит на Птаху с вызовом и даже пытается корчить презрительную гримасу. Впечатление здорово портят ее побелевшие пальцы, вцепившиеся в ладонь Гнома. А тот второй рукой обхватывает рукоять меча, и я не сказал бы, что это выглядит дружелюбно.
Какое-то время все буравят друг друга взглядами, потом отмирает Псина:
– Знаете что, давайте-ка присядем! Мы уже достаточно далеко от испытария.
Птаха качается вперед, и Гном закрывает Тучу плечом. Птаха поджимает губы, щурит бешеные голубые глаза и с подчеркнутым презрением оглядывает Тучину непокрытую голову. Медленно проводит рукой по своей голове, словно убеждаясь, что косынка на месте. Между прочим, еще неизвестно, кто выглядит по-настоящему непристойно: Туча с открытым всем ветрам пробором или Птаха с такой куцей косынкой дырчатой вязки. На нее хочется смотреть неотрывно, ожидая, когда же она соскользнет с головы, потому что кажется, будто соскальзывает она всё время.
В конце концов мы устраиваемся между деревьями у ручейка, куда нас выводит Тень. Земля тут покрыта упруго-зеленым моховым одеялом, дремлют у воды сомкнутые серые бутоны заряника, мохнатые деревья растут густо-густо, как кустарник, и их зеленые спины закрывают нас от энтайского леса, словно и не являются частью его.
Здесь еще темнее, но я вижу, как дрожат губы Птахи. Мне кажется, я должен что-то с этим сделать, но не знаю, что именно.
– Как вы очутились здесь? – спрашивает Гном, и мне хочется настучать себе по голове.
Что я за балбес такой, просто ум за разум! А Гном добавляет с подозрением:
– Ведь вы – точно вы?
В этом-то сомневаться не пристало, только у Птахи в глазах прыгают такие мявкучие бешеные коты, их бы даже чародейская иллюзия не повторила, наверное.
Она отворачивается, трет щеки ладонями, и на них появляются пятна. Я наконец рассматриваю Птаху хорошенько, насколько позволяет здешний сумрак, и вижу, какая она осунувшаяся, испуганная. Платье смято так, словно в нем спали несколько ночей подряд… зачем она отправилась в дорогу в платье? Перламутровые волосы – спутанные и какие-то потухшие, руки исцарапаны, ногти обломаны. Оглядываюсь на сброшенную с дракошки кладь, на торчащую из свертка рукоять меча – не Птахиного, обычного тренировочного.
Что вообще стряслось?
– Сбежали мы, вот что, – сквозь зубы выплевывает Птаха. – Нельзя мне больше в Полесье, я едва земледержца не пришибла. Он обиделся.
Теперь у нее и руки дрожат. Мы с Гномом переглядываемся. Туча и Псина ничего не понимают, но благоразумно молчат.
– Хрыч сказал, вы сгинули в Болотье, я хотела… ай, да словом, я подумала, земледержец про это не может не знать, прыгнула на Хмарь… в Хмурый мир, а там такая… погань…
– Земледержец знал, что мы здесь, – медленно проговаривает Гном, и каждое слово – как лопатой по башке.
Хотя чему удивляться? Ему очень нужны хмури, ведь мы – именно та сила, которая может нести его вперед долго и быстро, ведь молва раздула наши способности сверх всякой меры. И полесские жители, и владетели-обитатели других земель – они не знают, что мы на самом деле можем и чего не можем – они только видели, как мы умеем искать и убивать. Они не знают, что хмурей всего одиннадцать – думают, небось, что у Полесья нас целая рать, что эта рать готова заполонить каждый город или двинуться к граничным пределам…