Только смутные предчувствия. Только осознание огромной, непонятно когда выросшей неправильности. Стремление поведать обо всём кому-нибудь постарше, поумнее, помогущественнее. Цветные искорки в Хмуром мире.
– Я не знаю.
Гном кисло кивает, хлопает меня по плечу, получает ответный тычок и отходит к Туче. Та лишь кивает на прощанье, робко, отчего-то смутившись. Псина сует мне в руки пару своих склянок, быстро разъясняет их назначение и, тоже кивнув, отходит. Рядом остается только Птаха, смотрит в упор бешеными голубыми глазами, а пальцы ее быстро-быстро перебирают завязки пояска.
– Только попробуй потом не приехать, – тихо шипит она, – я не собираюсь торчать там одна с этими… ясно?
Она что, имеет в виду, что хочет быть в Подкамне со мной? Киваю, не придумав ничего лучше. Надеюсь, деревянность этого движения Птаха списала на мое состояние.
– Слушай, если вы соберетесь сжечь Энтаю… не, я помню, этот лес не горит, но вдруг вы придумаете, чего-нибудь с ним можно сделать, ну, забросать ядовитыми жабами или еще какое-то такое – вот только попробуй это без меня сделать, ясно?
Я киваю, едва понимая, о чем она говорит. Зато её «Попробуй не приехать» я понял очень даже хорошо, и эти слова не идут у меня из головы всё время, пока мы с Тенью и колпичкой едем в сторону Полесья. И в Полесье – тоже.
Конечно же, я не сдох один в энтайском лесу, даже если по большей части это скорее заслуга дракошки.
Мы движемся медленно. В Энтае я списывал это на осторожность Тени, в Полесье же понял, что он просто вредничает. Обходит по широкой дуге все дороги, которые выбрал бы я сам, и проводит нас, кажется, через все северо-восточные поселки, что заброшены еще с войны. Теперь они заросли сорняками и молодыми деревцами, печные трубы торчат из зелени, как руки утопленников, в полуистлевших домах гнездятся длинноногие пауки-плевуны и крикливые воробьи. Колпичка называет пауков «Пр-релесть».
Только в Полесье я наконец сознаю, что уже вовсю буянит лето, молодые листья давно развернулись и налились зеленью, цветы и завязь дали плоды, и они понемногу подрастают, а на полях крепнет гречиха. Мне казалось, в Энтае мы проторчали дней двадцать, но по всему выходит – все два месяца. Когда мы с Гномом уезжали в Болотье, по Полесью еще гулял зябкий ветерок, и старый Пень ворчал, что одна холодная ночь убьет все зацветшие вишни.
Всю дорогу меня преследует боль и ощущение неправильности происходящего. Я не должен нести в обитель сложные вести о всяких таинственных испытариях и свою жажду отмщения. Я должен был отправиться в прибрежный Подкамень еще… сколько времени прошло? Опять сбился со счета. Мне не следовало быть ни в Болотье, ни в Энтае, ни здесь.
Но если бы я не поехал в Болотье, Гном бы сгинул в испытарии, и мы бы никогда этого не узнали. Я спас его, отчасти отплатив за те годы, когда он меня выручал. А вести об энтайцах, которые я несу, способны переменить вообще всё происходящее в окрестных землях.
«Или нет», – ехидно говорит в моей голове голос Птахи.
Несколько раз Тень подводит нас и к живым селениям, к лесным сторожкам, лагерям охотников и лесорубов. Смотрит на меня ободряюще и выжидательно, ныряет в Хмурый мир, появляется снова и тут же ныряет обратно, приглашая следовать за собой, пройти через селения по Хмурой стороне.
Но я не собирался тратить на это единственную флягу с Пёрышком. И приходить на Хмурую сторону просто так, за компанию с дракошкой, тоже не хотел: неизвестно, как она воспримет это, да и исследовать ее теперь нужно повнимательней, в спокойной обстановке, а не в лесах и на дорогах. Сначала нужно добраться до обители. Потому я заставлял Тень обходить селения – ну, насколько его можно заставить что-то делать или не делать.
На пятый день пути дракошке надоело упрашивать по-хорошему, и он вывел нас прямо на полесский дорожный патруль.
Хрыч
Управитель все ж таки навязал нам своих согладяталей, целых трех. Теперь они торчат на всех занятиях, а после занятий непрестанно скользят по обители, как бессонные тени. Не болтливые, тощие, верткие, шмыг-шмыг, то там, то тут. Только думаешь, никого нет рядышком – на тебе, выскальзывает змеюка из сумрака. Пырится на тебя ледяными глазами. У меня от них мурашки по загривку бегают целыми стадами. Повидал я таких на своем веку, башку даю на отсечение: они только и дожидаются, когда им позволят всех нас перерезать.
Старый Пень говорит, бояться их нам не след. Они – лишь упреждение: не дергайтесь, значит, все вы в земледержцевом кулаке. Еще Пень сказал, что соглядатали тут караулят возвращение Пташки, потому как некуда ей больше деваться, помимо обители. «А есть и вероятие, что эти псы нюхливые не одну её изловить ожидают», – добавил старик, окончательно нас запутав.