Колпичка таскает овощи попеременно из обеих тарелок и тоже ругается – пища горячая. Негодующие вопли несутся из открытых дверей едального зала. Мимо ограды, яростно пререкаясь, бредут две бабы с тяжелыми кадушками – насколько я понял из донесшихся до меня слов, это жёны одного мужа, которые сердито спорят, кому завтра идти на рынок.
Решительно все в Гнездовище чем-то недовольны, что не удивительно. Я торчу тут десять дней и уже чувствую себя больным – что же должны ощущать люди, всю жизнь проведшие в этой давящей на головы тесноте, в мертвом воздухе, среди вечно гомонящих соседей?
Почему они не бегут отсюда? Не знаю, куда – куда глаза глядят! Кто может по доброй воле оставаться в таком месте?
– Поселяне с детишками на рынки повадились, слышь, – говорит Змей и рассеянно машет на колпичку, которая уже одной ногой влезла в его миску. – На наши рынки, в город.
– И что?
– Да что, что. Такого уже лет пять не бывало, вот что. Другие никак не поймут, отчего поселяне снова бросились продавать детишек, слышь, нынче-то не война, не мор. Даже земля нормально родит, ну особого-то голода всяко нет.
– Жр-рут-пожирают, меры не знают, – оживает колпичка.
Змей умолкает, я какое-то время напрасно жду продолжения, а потом соображаю, что должен показать интерес.
– И отчего они снова ездят в город? – спешно задаю вопрос, едва не подавившись.
– А оттого, – я слышу, что Змей ухмыляется, довольный своей догадливостью, – что поселяне после войны наплодили больше малышни, чем им в хозяйстве надо. А теперь, слышь, спохватились и кинулись продавать лишек. Только нынче-то попробуй еще, продай ненужную ребятню.
Не сразу, но понимаю, что имеет в виду Змей: покупать их никто не спешит, поскольку чароплёты, которым дети нужны были для опытов, давно повывелись, а голода, опять же, нет.
– Не, всё равно, конечно, берут, – скучно заканчивает он, – кому работники нужны задарма, ну или там еще для чего. Но помалу.
А убивать детей после войны стало нельзя – земледержцев указ, притом следили за его соблюдением с огромной строгостью. Хотя, конечно, каждого не проверишь и не перепроверишь, а леса у нас знатные и озёра глубокие, но послевоенный подушный учет свое дело делал.
– Так они всё таскаются сюда и таскаются, слышь, как к себе домой прям, и еду нашу жрут, и мостовые топчут, и гадят повсюду!
– Заср-ранцы! – рявкает колпичка, и Змей от неожиданности сильно стукает ложкой о миску.
Что ему до тех поселян, на самом-то деле? Город и без них истоптан и загажен – дальше некуда.
– И на изведения ходят, слышь. Целыми кучами прутся, вонючки косорылые, замаешься кулаками махать, пока вперед протолкнешься через них. Ровно стадо баранье, станут и пырятся!
Ага, вот в чём дело. При упоминании изведений во рту у меня становится горько, и я спешно делаю несколько глотков кваса.
– А кого изводить будут, слыхал уже?
Мотаю головой, делая вид, что собираю с тарелки остатки еды. Тоже мне, развлечение! Не то война с ее жестокостью уже стерлась из памяти людей, не то наоборот – приучила к жестокости, но изведения преступников – одно из любимейших увеселений, бывать на которых желает решительно каждый горожанин, от детей до старцев. Особенно если преступник был с фантазией, тогда изводить его тоже будут с изощрением, а глашатай станет зачитывать перечень совершенных козней с выражением и воодушевлением, чтоб у собравшихся мурашки по коже бегали и сердца замирали. А потом вид истязаемого наполнит эти сердца мрачным удовлетворением и укрепит уверенность в земледержцевой могучести. А что городские площади недостаточно велики, чтобы вместить всех желающих наблюдать за изведением – так от этого ожидание будоражит еще острее.
– О-о, – Змей хлопает по столу ладонями, – там такое будет! Аж два недурственных человечка нынче на место: один – шпион ничейцев гадючный, который воду в колодцах травил, а вторая – вещунья… – Он переводит дух и с придыханием заканчивает: – Морошка.
Голова у меня идёт кругом, я немедленно хочу задать десяток вопросов разом, но с языка срывается самый незначительный: