Всё это была, разумеется, чушь, игра света и моего взбудораженного сознания. Я не мог разглядеть её глаз с того места, где сидел, да и вообще… Но и это, и все следующие появления Морошки меня волновали, будто я каждый раз должен был что-то вспомнить и не мог. Мне казалось, её безучастный взгляд направлен прямо на меня, только не на этого меня, который сидит в застенке, а на какого-то другого.
– Две луны напьются крови. Большая волна придет на берег. Море съест прибрежные горы…
Она говорит это без всякого выражения, как дети бубнят давно заученные считалочки, не вдумываясь в их смысл, и по сравнению с этим лишенным чувств голосом еще злее и гаже кажутся окрики стражников. Каждый день на Морошке то новые синяки, то ожоги на щеках или пальцах, то следы шедшей из носа крови, но непонятно – то ли это «памятки» о допросах, то ли она сама колотится лицом о стены и голыми руками хватает факелы у застенков. Выглядит она как человек, который это может.
После ежеутренней прогулки, когда Морошку уводят, нам дают хлеб и жидкую кашу, и благодаря им мне пока удается выживать без поедания обеденных вареных тряпок, которые тут называют супом. Суп я отдаю Вожже, а он старательно пересказывает мне застеночные слухи и новости. Большинство – пустые и непонятные, а одна – оч-чень интересная:
– Тот шпион из ничейных земель, – шепчет Вожжа, – ну что травил воду в колодцах – он нарочно сюды попался, говорят, из-за Морошки. Во как.
– Что это значит – из-за Морошки?
Вожжа неуверенно пожимает плечами.
– Не то мужик он ейный, не то кликун вроде тех, что за нею ходили. Вызволить хочет, небось.
– Как? – оживляюсь я, но Вожжа снова пожимает плечами, и я понимаю, что спрашиваю глупость: если отсюда и можно устроить побег, то готовить его нужно снаружи.
– Нечива думать, – влезает дед Рыб. Вот ушастый старик! – Нихто не выйдеть отьсель, ежли не выпусьтять, а не выпусьтят теперь никаво.
Вожжа кивает.
– Раньше выпускали, – поясняет на мой вопросительный взгляд. – Теперь лютуют. Не только тутошние, по всем землям лютость пошла, дознаватери с цепи сорвались, духи познания требуют…
Голос Вожжи падает до почти неразличимого шепота, но я уже не прислушиваюсь. Мне всё равно, чего хотят духи, которым до меня нет дела.
– А ты! – повышает голос дед Рыб. – Ты, можеть, выйдешь. Ты не тутошний. Дыть.
Вожжа вцепляется в моё плечо.
– Якорь! Слышь, Якорь! Ты если чего надумаешь – возьми меня с собой, а?
– Что?! – я отшатываюсь, выдергиваю рукав из его бородавчатых пальцев.
– Сбечь, – шепчет он лихорадочно, наклоняясь ко мне так близко, что я едва удерживаюсь, чтобы не оттолкнуть его. – Я всё узнаю, чего скажешь, ты говори, говори. Вижу, ты зыркаешь, думаешь, так я завсегда, слушай, ты не оставь меня только, обещаешь, обещаешь?
– Да ты спятил, – говорю устало, отодвигаюсь подальше, отворачиваюсь.
– Быть может, – он снова подбирается ближе. – Ты только обещай, обещай, что не оставишь, слышишь, Якорь? Ну, вдруг. Ну, если. Я ж ничего, ты слышишь?
– Слышу, слышу, – ворчу я, и Вожжа принимает ворчание за обещание, уползает наконец в свой угол.
С чего он взял, что я здесь могу нечто такое, чего не могут завсегдатаи застенков? То есть я мог бы, если бы Хмурый мир не строил мне козьи морды и не… Я дергаю на себя невидимый полог – безрезультатно, как все дни до этого.
Тьфу, да что такое!
На пятый день меня снова выдергивают на дознание – я даже рад, всё какая-то перемена. В этот раз стражники конвоируют меня в подвал, заталкивают в одну из комнатушек и велят ожидать.
В комнатушке темно, только плошка с салом на столе дает немного света. Под стеной вижу стол с железками, со всякими – изогнутыми, зазубренными, стискивающими, колющими, давящими, дробящими, и в свете огня они кажутся нагретыми, живыми. Верно, этот стол должен меня перепугать до трясучки в коленках – ну да, конечно. Во-первых, я вижу, что все эти штуки давно не используются, во-вторых, они наверняка прикручены к столу, потому что кто бы меня оставил одного рядом с таким богатством. А в-третьих, стражник наверняка смотрит за мной в дверное окошко.