Плавали мы по обители, знаем мы эти проверочки.
Сажусь за стол и всем своим видом показываю готовность ждать недвижимо хоть до пришествия кровавых лун. От двери мне слышится вздох – а может, и правда слышится.
Я жду долго, успеваю даже придремать на скамье, и в этот раз мне, кажется, ничего не пытается присниться. Сплю я в последние дни все-таки мало, потому, когда появляется дознаватерь, я не сразу понимаю, что это уже явь, и мне нужно собирать мысли в кучу, ведь наверняка он спросит о чем-то неожи…
– Так как ты прошел через граничные пределы, как по дорогам ходил? – интересуется он, усаживаясь на лавку.
– Тишком прошел, а как еще, – виновато развожу руками, – меня-то с промысла никто не отпускал, почти что сбечь пришлось, потом к обозам прибивался, я им монетки давал и дрова таскал, они меня от дозорных прятали, да и вообще…
Дознаватерь угукает несколько раз, не поднимая глаз. Неспешно раскладывает на столе вощеные дощечки, качает зажатое между пальцев тяжелое писало. Потом поднимает голову, сверкает на меня выгнутыми стеклами глазнилок:
– Что слышал про кровавые луны, пока по дорогам шатался?
Заставляю себя не отворачиваться от стёкол, не обращать внимания на хлопнувшую дверь и вошедших в комнатку людей. Мне кажется, перед этим из-за двери доносился голос Свина Чёрного.
– Ничего такого не слышал, пока до Полесья не добрался. В Подкамне никто ни слыхом, ни духом про кровавые луны.
– Хорошо это, как думаешь?
Теряюсь. Неведомые веревки, которые дергали меня за язык и трепали им, как помелом, бездействуют.
– Хорошо, небось, – говорю. – К чему людей баламутить?
– А про это что скажешь? – дознаватерь указывает на кого-то, кто встал возле стола.
Я поворачиваю голову, готовясь не выказать удивления при виде Свина Чёрного, но всё равно удивляюсь, потому что у стола стоит Душок. Его руки связаны за спиной, волосы изрядно поредели и торчат клоками, под глазом и на губе – черно-лиловые кровоподтеки, но всё-таки это Душок.
– А чего? – спрашиваю я и отвожу взгляд.
– Знаешь его? – это вопрос Душку.
– Видел, – с трудом проговаривает он разбитым ртом. – Пастух заезжий, дурачок. Тёрся при едальне.
Я сначала возмущаюсь его словам, но потом запоздало понимаю, что отрицать знакомство – довольно мало смысла, а если он меня называет дурачком – так здесь это даже к лучшему. Трех передних зубов у Душка теперь не хватает.
– Пастух, значит, – повторяет дознаватерь и смотрит на мои руки, хранящие «памятки» об энтайском испытарии. Уж дознаватерю-то ведомо, от чего остаются такие отметины. – Пастух.
– Может, и не пастух, – равнодушно говорит Душок, не глядя на меня. – Мне-то что?
Дознаватерь двигает подбородком, и стражник хлопает меня по плечу. Не сразу понимаю, что должен встать, а на моё место теперь садится Душок. Движется он скованно – я знаю эту неловкость движений, небось, спина у него иссечена.
Меня же выводят из комнаты, а я ничего не понимаю.
Потом я продолжаю ничего не понимать, потому что мой стражник со значением переглядывается с другим, стоящим в коридоре, и мы все вместе идём по этому самому коридору дальше, вовсе не к той лестнице, по которой спустились сюда. Я предпочитаю молча двигаться, куда указали, не задавать дурных вопросов, на которые все равно не получу ответов. Но меня это, конечно, страсть как настораживает, и я начинаю внимательно смотреть по сторонам, прикидывая, куда сдернуть в случае чего.
Не имею представления, чем может быть этот случай чего.
В молчании мы поднимаемся три витка по узкой лестнице без перил, и стражники подводят меня к решетке маленькой камеры, где заперт только один человек. Он стоит у решетки, просунув руки меж прутьями и опираясь на локти, такой расслабленный, точно не в застенке находится, а на бережку с удочкой посиживает. Он высокий, сильный и сутулый, лет тридцати, наверное, или около того. На его лицо я смотрю лишь мельком: темная бородка без усов, яркий рот, большой горбатый нос, растрепанные волосы и черный-черный тяжелый взгляд.
Вообще-то морщинки у него на лице не злые, а скорее насмешливые, но я на взводе, и мне кажется, что этот человек готовит нечто очень, очень плохое.
Чувствую, как он просто жрёт меня взглядом, жадно, пытливо, только что не чавкает. Между лопатками начинает зудеть.
– А точно? – спрашивает он стражников.
– Она указала, – отвечают те почти хором, и в этом «Она» я слышу такое трепетное придыхание, что сразу понимаю, кого они имеют в виду.