Пробегаем через застенок, через коридор, потом лестница, ещё коридор, опять лестница, дверь. Всё едва намеченное на Хмурой стороне, так что я не пытаюсь запоминать дорогу. Мне кажется, бежим мы очень долго, когда наконец ничеец останавливается, опирается на колени, переводя дыхание, а потом выходит в солнечный мир, жестом предлагая следовать за ним.
Мы оказываемся на обломке стены над площадью и толпой, где… Мракова мать!
– Не успели, – после долгой паузы говорит он.
Незабывание
Когда на четвертом году учебы Птаха увлекла меня в чулан и скинула косынку, я подумал, она меня разыгрывает. Ну просто… это же Птаха, роскошная Птаха, за нею в любой свободный от занятий миг таскалось не менее четырех-пяти выучней! Я ей на кой? Я-то за ней никогда не таскался. Не потому что не хотелось, а потому что какой смысл? И, кроме того, я по своей воле в толпе не хожу.
Только потом, очень сильно потом, до меня дошло, на кой ей сдался именно я.
Во-первых, я, «дичок», точно-точно никому ничего не расскажу, даже более-менее близкому Гному, просто потому что нет у меня такой необходимости – языком трепать. Что там слова – я даже взглядом, даже шевелением бровей не дал другим понять, что чулан нас то и дело связывал до самого конца учебы. Я понимал, что Птахе трепания языками не нужны и даже вредны, она ведь вся такая сияющая, с бешеными глазами и вообще в косынке, не видно разве?
А во-вторых… как ни смешно, но Птаха, вот эта самая Птаха, вечно шушукающаяся с Веснушкой, сопровождаемая хвостом воздыхателей, во всё влезающая и всё про всех знающая – она тоже совсем не любит быть в толпе, просто знает, когда это нужно и зачем. Она ко мне потянулась, как подобное к подобному, сколь бы нелепо это ни звучало.
Не пытаясь со мной сблизиться за пределами чулана, Птаха однако считала, что всеми помыслами и стремлениями я должен быть вместе с нею, и, если ей изредка случалось обнаружить, что это не так – она совершенно не стеснялась давать волю своей ярости; в таких случаях ее, кажется, вовсе не занимало, что наставники или другие выучни могут что-то понять. Непременно поймут, если увидят, как она злобствует!
Ну а когда и зачем она сама тянулась к другим выучням, зачем ей потом нужно было таскать в тот чулан Гнома и наверняка кого-нибудь еще – про это она мне, разумеется, не докладывала. И всем своим видом давала понять, что мне до этого не должно быть никакого дела.
Злить Птаху – столь же приятно и осмысленно, как перекрикивать бурю, так что ради собственного душевного покоя я очень быстро убедил себя, что мне действительно весьма немного дела до всего, что она делает не со мной.
Глава 7. Не мясо
Птаха
Я провоняла рыбьими потрохами насквозь, я не отмоюсь никогда и не выберусь отсюда до самой смер… Нет, я даже не помру, как нормальные люди, а растворюсь в горах кишочков и чешуи, среди отрубленных бошек и вырванных жабр.
Надо ж было так обмануться…
– Пташечка, нам новые ножички принесли!
Туча. Подлиза писклявая. Сначала, еще в Энтае то есть, она мне пыталась козьи морды строить, но быстро поняла, что это хороший способ остаться без морды вообще. Теперь заискивает, хвостом не метёт лишь потому, что хвоста у неё нет.
Протягивает нож для разделки – узкое лезвие с ладонь длиной, нескользящая рукоять из мшистой коряжки. Вместо набалдашника – широкое основание с зазубринами, чтоб чешую счищать. Тупые раздельщики всё время ставят ножи на эти рукояти, как горшки цветочные, а потом забывают про них и ранятся о лезвия, раны получаются паскудными и потом воспаляются от рыбьих потрохов. Но раздельщики всё равно ставят ножики на рукояти, потому как здешние люди – совершенно особые недоумки, они даже на своих ошибках не учатся. Честное слово, от нас и от тех баб, которых мы притащили сюда из Энтаи, толку будет побольше, чем от местных. Недаром к сложной работе с крупной рыбой варки людей не подпускают, устроили себе для этого отдельную разделочную дальше по берегу. Презирают они нас, умники-переростки, оно обидно, конечно, но посмотришь на местных работничков и спрашиваешь себя: а чего, не за что разве?
Выдергиваю нож из Тучиной лапки и представляю, как втыкаю лезвие ей в ухо. Четыре раза. Отворачиваюсь и принимаюсь за разделку рыбы.