Но я не умею не быть частью всего этого. Наставники, обыкновенные люди и необыкновенный земледержец – тоже лишь часть чего-то большого и сложного, настолько большого в своей сложности, что у меня нет чаяния осмыслить его.
И нужно ли? Я ведь не перестану быть частью всего этого, вбитым в нужное место гвоздём, одной из веток дерева или – приходит мне в голову более точное сравнение – шестерней механизма вроде тех, которыми всё обустроено в Подкамне.
– А если вместо гвоздя они сделали молот и еще не поняли этого?
Я долго выискиваю ответ, который смогу произнести вслух, который можно произнести вслух при Туче.
Бестолковое занятие. Я вообще никакого ответа не нахожу.
Птаха
Сирены лежат на воде животами, к морю лицами. Руки высунули из клетки как могут далеко и поглаживают воду, будто она живая. Вечером клетку наполовину вытягивают из воды, и она себе висит-покачивается на огромадном крюке, словно забытый тулуп на сушильной веревке. Так что я очень хорошо могу рассмотреть сирен.
Они маленькие, с недолетков ростом, плечи у них костлявые, волосы – темные и с зеленью. Под водой видно, как их тела переходит в хвосты: реденькие крупные чешуйки появляются на пояснице, потом этот покров становится плотнее, а сами чешуйки мельче, линия задницы вроде как обрисована, только вместо задницы у сирен уже хвост. Гибкий такой, длинный, намного длиннее, чем если б вместо него были ноги. Небось, Чародей собирал вдохновение, пялясь на рыбу-иглу или на налима, когда создавал этих творин.
Одна сирена, сине-зеленоглазая, повернулась, когда я подошла к мосткам. Внимательно так меня осмотрела, сперва неприязненно, потом с любопытством, и подплыла поближе. Ухватилась за прутья решетки, вылезла из воды до пояса и пялится на меня. Руки у нее тонкие, под мышками чешуйки блестят, грудь с виду тяжеловата для хрупкого тельца – кажется, что она вот-вот перевесит, и сирена плюхнется пузом в воду. Она висит на руках, чуть покачиваясь, двигая туда-сюда хвостом. Он кажется буро-розовым под водой, а на самом деле, небось, красный, как мясо нерки.
Сирена глядит на меня с тоской, её сине-зелёные глаза яркие, будто крашеные, мне даже завидно становится. Но зависть, не успеваю я ее понять, тут же вытесняется состраданием: я чую боль сирены, её страх, прям своей шкурой чую, до дрожи, до колотья в пальцах.
Голова у меня кружится, я смотрю в сине-зелёные глаза и в них вижу то, что сокрыто под водою, в глубине, что зовет сирену и грустит без неё, без чего она себя чувствует так, словно её уже располовинило. Я не знаю, почему думаю именно это слово, «уже», и даже не обращаю внимания на такую малозначащую ерунду. Я рассматриваю то, что живёт там, под водой.
Зеленые и красные ковры коротких водорослей на камнях, мимо них ползёт большой, похожий на волокнистую корягу бездомный улит с плоской спиной и толстыми рогами. Вот ступени, ведущие на поляны для гуляний – понятное дело, никому под водой не нужны ступени, но красиво же, когда они есть.
Вода в глубине прохладная, хорошая, от нее быстрее кровь бежит внутри и в голове делается свежо и весело. Сквозь воду проникают лучи света, гладят плечи и хвостовые чешуйки. Привратная черепаха сварливо машет ластами и ругается на юрких рыбок, они желтые и темно-красные, совсем еще глупые, лезут в сети рыбалок, их жалко. Что-то большое, с широкой мордой в белую пятнышку ворочается в глубине, двигает острым спинным плавником.
Высоко-высоко над водой луна Пёс сторожит море от луны Мухи и не дает ей делать большие приливы. Живущие под водой умеют понимать Пса, потому они чуют прилив заранее, не то что глупые люди. Когда Муха подлетает близко, лучше уходить дальше на глубину, иначе волна будет цеплять тебя своим пузом за волосы и звать на берег, а на берегу нечего делать морской творине.
Накер говорил, в каждом виде творин Чародей воплотил какое-нибудь свойство. Интересно, что за свойство являют собой сирены?
– У тебя красивый дом, – говорю яркоглазой.
Она смотрит на меня, чуть наклонив набок голову, вслушивается в слова, как умная собака.
– Ты здесь тоже не на своём месте, – говорю, – и ты тоже от этого маешься, да? Прям как я.
Она облизывает пересохшие синеватые губы. Язык у неё длинный, нечеловеческий.