– Хотя что я такое несу, – двигаю подбородком в сторону поселка, залитого закатным желтым светом, – я-то не заперта, я могу идти куда угодно, мне есть, чего и кого ждать. А ты сдохнешь в этой клетке, вот и всё, что тебя ожидает.
Ясное дело, я так сказала, потому что была уверена: мои слова для сирены звучат не понятней, чем для той же собаки.
Но она смотрела на меня очень-очень грустно и медленно кивала каждому моему слову.
На следующий день работа дается мне особенно трудно. Всякий раз, принимаясь потрошить новую рыбину, я словно смотрю на неё сине-зелёными глазами сирены и вижу не бессловесную вкусную тварюшку, а… не знаю, домашнего друга вроде кошки.
Утром, до работы, что-то меня повело к большой разделочной, которая открыта не во всякий день, и где могут трудиться лишь варки. Не понимаю, зачем меня к ней потащило. Знаю же, что людей дальше дверей не пускают, а на дверях нет ничего любопытного, кроме синебородого мха и варки-стражника у входа. Пару раз издалека я видела, как к большой разделочной волокут по берегу огромных рыбин, которые штормом выкинуло на мелководье, ну и всё. Рыбы эти такие здоровенные, что могли бы сожрать меня, не разжевывая.
Не знаю, отчего этим утром меня туда потащило. Я пришла, посмотрела на варку-стражника, на синебородый мох, на большой хитрый замок с вертящимся колесом и педалями, да и пошла в свою разделочную.
Туча в кои-то веки работает молча, от рыбьего запаха её сегодня мутит сильней обычного, но она изо всех сил делает вид, что ничего такого не происходит. Ага, конечно, я ж вообще дурная, я совсем-совсем не понимаю, отчего Туча по утрам зеленая, и о чем её тихонько расспрашивает знаток человечьих тел Псина. Многие другие бабы, которых мы притащили из Энтаи – тоже зелёные по утрам и тоже разговаривают с Псиной, а еще они косятся на Тучу с бессильной завистью, ведь среди всех брюхатых из испытария только она одна – при мужике. Такая вот везучая, селёдка сушеная.
Лучше бы эти бабы о своем везении подумали, и где бы они были вместо Подкамня, если бы Псина не уговорил нас вернуться в окрестности испытария и пособирать там этих чокнутых, которые разбежались по лесу.
Гном думает, я ничего не знаю, Гном во время утренних псиновых приходов неизменно утаскивает меня упражняться с мечами за пределы поселения. И гномье счастье, что эти мечи деревянные, потому как я на него дважды зла: из-за Тучи и оттого, что он держит меня за дуру.
В то же время я ему и немного благодарна. Не хочу давать понять, что знаю и понимаю, не хочу я всего этого слушать и слышать, быть невольным молчаливым участником их идиотского счастья. Надеюсь, мне хватит терпелки, чтоб продержаться с видом звонкой балбески до прихода Накера, а потом я уйду вместе с ним далеко-далеко, забуду про всё, что здесь делается и будет делаться в будущем. Вот так вот.
И работе своей я тоже немного благодарна. Она глупая и вонючая, но она занимает мои руки от предполуденного времени и до самого заката, вокруг меня люди, новости, истории, перепалки и внимание, конечно, ведь я – развесёлая раскрасавица Пташка, а не какая-то унылая Туча. Если бы всего этого не было, если бы мне приходилось день за днем просто торчать в поселении без дела – и я не знаю, чего бы тут натворила. Хмурьский дар пока что использовать негде и незачем, ничегошеньки тут не происходит, не то что в поселении – на всём побережье. И еще мы с Гномом уговорились не вызывать настороженности и не звенеть про то, что хмурь тут – не он один. Да вдобавок этот гад уговорил отдать ему моё Пёрышко. Боится, что не удержусь, прыгну на Хмарьку и чего-нибудь учужу. Или куда-нибудь учешу. Правильно боится, между прочим.
Туча-то сегодня молчит, зато другие бабы вокруг трещат без умолку, мужики-раздельщики тоже трещат, всё веселится и будоражится, все ждут вечернего праздника Водораздела. И, шутливо переругиваясь друг с другом, поглядывают на меня, ожидают, когда ж я наконец влезу в эти задорные перепалки. Обычно-то меня и просить не надо – мне нравится точить язык и нравится, когда меня ждут, когда оглядываются, нравится, что без меня другим людям пресно, скучно и не хватает огня.
Но сегодня я молчу. Сегодня я себя ощущаю совсем уж чужой, другой, нездешней… словно у меня хвост вместо ног и чешуя на заднице.
Гном
Ночные насекомые вьются вокруг стеклянных ламп с огнями. В движениях насекомых есть явственный ритм: в сторону, вперед, плавная дуга, бросок вперед и в сторону… Я заворожен этим танцем. Мне думается, в нем должна быть некоторая потаенная суть.