– Работы в разделочных как раз заканчиваются, – говорит Зануд. – Поиски вашего друга начнутся у моря. Возможно, затем потребуется изучить залив, поля, лес…
Мрак вас забери, искатели неугомонные!
– Вам следует присоединиться к поискам, чтобы выполнить свой долг перед другом и не лишиться ужина, – строго заканчивает Зануд, и я едва удерживаюсь, чтобы не расхохотаться, такие дурные его слова.
Не стоит мне бояться этого глупого человека, вообразившего, что можно равнять долг и ужин, или решившего, что Псина – мой друг. Но вот чего мне делать теперь – ума не приложу.
– Если эти усилия не дадут никакого результата, возможно, мы решим прибегнуть к помощи вашего особого дара, – кивок Гному.
Да чтоб вас!
– Пойду к морю, – говорю я.
Может, поиски еще на начались, и я успею упереть лодку да уплыть куда глаза глядят, пока варки ничего не узнали.
– Мы пойдём к морю вместе, – влезает Гном. Может, и к лучшему. – А с оградой я закончу позднее. Не могу оставаться безучастным к судьбе нашего друга.
Если бы я знала Гнома чуть хуже, решила бы, что он издевается.
Обыскивать море можно годами без всякого смысла; варок это огорчает, но не останавливает.
У меня не вышло отбиться от ищущих и сбегать в лес, потому как на побережье вывалило всё поселение. Кто мог – искал, а дети, старики и совсем уж калечные калеки – те стояли поодаль, наблюдали, раззявив рты, переговаривались между собою и громко давали дурацкие советы тем, кто был занят делом.
Волнение было такое, что воздух густел и трещал. Некоторые бабы уже причитали, что в поселении завёлся злой дух, что спустились с гор гномы и проказят вовсю, что произошло невиданное, и скальные гроблины преодолели залив, а теперь они выжрут всё поселение, ну или хотя бы детей.
– На кой мрак пожирателям детей есть Псину? – сердито спрашиваю я одну из баб.
– Ну, какая разница, на кой! – горячечно выдыхает она мне в лицо, отворачивается и продолжает верещать.
Никто из наблюдающих не хочет думать, что собиратель мог просто так утопнуть в море, без чужого умысла, или сбежать, или пострадать еще от какой понятной напасти. Лихорадочность такая стоит, что я уверяюсь: меня разорвут на части, когда найдут Псину в лесной избушке и узнают, кто его туда приволок.
Вопросительные взгляды Гнома жгут мне затылок. Наверняка и другие замечают эти взгляды и тоже начинают пялиться на меня. Мне делается страшно: меня ж никто не убережет от этой взбудораженной толпы, я на чужой земле, ни защиты у меня нет, ни прав, своей необычности я тут лишена – и надо ж было умудриться сделать то, чего делать было нельзя! Я ж даже не подумала, что это нельзя! Я лишь соображала, что нужно быть осторожной, чтоб мне никто не помешал, но что делаю чего-то прямо запрещенное – как-то не сообразила. А как я могла это сообразить, я привыкла к такому в обители! Хрыч бы и теперь меня к балке привязал, вздумай я чего-нибудь откочевряжить! Я скрутила Псину, вовсе не думая про то, имею право так делать или нет, я помнила лишь о том, чего хочу добиться от него. Кому я это теперь объясню?
Мне страшно, и от этого что-то творится с моей головой.
В трескучий воздух заползает сладкий запах, он знакомый, но совсем неуместный в приморском Подкамне, потому я его не сразу узнаю. Только когда соображаю, что мне чудится щекотка в пальцах, и на что эта щекотка похожа – понимаю, что воздух пахнет акацией.
Хватаюсь за рубашку Гнома, чтобы не свалиться в хмурую муть, и говорю ему:
– Мне нужно выбраться отсюда. Мне нужно в лес.
Гном перехватывает мою руку, давая опору, глядит на меня и ни про что не спрашивает, а потом начинает шептаться с Тучей. Недолго, но я уже прихожу в себя от этого дурного помутнения, и мне становится досадно, что я так глупо хватаюсь за Гнома и глупо пугаюсь. Отпускаю его руку и выпрямляюсь, только страх, зараза, никуда не уходит, а гомон людей и варок становится всё взбудораженней.
– Нашли-и! Чего-то нашли-и!
Рыбалки на лодках подцепили что-то со дна, теперь все верещат и пялятся на них. Туча громко охает и хватается за спину, я смотрю на неё с удивлением, а она просительно тянет ко мне лапки. Я едва не отпихиваю эти тощие лапки, но тут понимаю: это Гном её надоумил. Сцепив зубы, даю ей руку и провожу через толпу к подъемнику, делая вид, что помогаю ей, а на деле едва удерживаясь, чтобы не ткнуть в хребет посильнее. Небось, тут и переломился бы, такой жалкий, словно птичий.
Никто не обращает внимания на нас, все пялятся на рыбалок.
Наверху я наконец отталкиваю костлявое тельце Тучи, подбираю подол и бегу со всех ног через поселение. Даже не гляжу, есть ли вокруг стражники, видят ли они меня, – не до того, мне страшно, пальцам щекотно от невидимых хохолков, которых тут нет, а в воздухе пахнет акацией, которой тут тоже нет, и я свихнусь, если попробую думать об этом, если попробую думать вообще, я могу только бежать, бежать, бежать!