Я жду, глядя, как вода плещет в баклагу и на неё. Когда одна наполняется – подставляю вторую. А Медный всё молчит.
– И? – с нажимом спрашиваю я.
– И всё.
– Не ври. Ради этого никакое племя тебя бы не приютило, и морда у тебя больно самоуверенная.
Медный вздыхает, садится у источника, трогает мокрые камни и смотрит на свои пальцы так, словно удивляется, что они тоже стали мокрыми.
– Вообще-то меня начали обучать как помощника воинов. Но именно начали. Мне шесть лет было, когда учёба закончилась.
– Ничейцы тебя взяли, а потом ты выжил, значит, что-то да можешь.
Он поднимается на ноги, отряхивает штаны. В своей нарядной одежде в горах он смотрится так же нелепо, как в застенке, и, хотя вещи на нём уже не только мятые, а местами и протертые – всё равно у Медного такой вид, будто он по чистой случайности оказался среди всех нас.
Кого именно «нас» – я объяснить бы не смог.
– Я рассказал о том, что может быть важным для тебя: я выбираю верные направления чаще, чем неверные, и могу быть неплохим кладоискателем. Остальное тебе ни к чему. В Хмуром мире я ничего не умею, а в солнечном ты не сражаешься. Ты не наёмник.
– Я – наконечник стрелы, разящей зло, – произношу одними губами. В этот миг сама мысль, что меня можно сравнить с наёмником, кажется кощунственной, липкой. – Я вершу справедливость.
Вода давно наполнила третью баклагу и переливается через край, весело плещет на каменные уступы. Медный поднимает другие две баклаги:
– Пойдём уже, вершитель.
– И проснулась я средь ночи, прям как толкнул кто, а она склонилась надо мной, рубашка белая, космы торчком, и бормочет: «Ну зачем ты это делаешь, зачем, ты ж ведь хорошая девочка…»
Дети слушают варчиху, раскрыв рты и прижимая ладони к щекам. Все трое непосед сидят перед ней, два мальчишки и девчонка, так что нам пока тихо будет.
Варчихин мужик выливает воду в котелок, разводит костер. Рассматриваю наконец этого мужика, как рассматривают диковины. Самый обычный и не самый молодой, с животом лентяя и руками его же, рубаха на нем вышита обильно, штаны самые обычные, а башмаки – очень даже хорошие, дорожные. Русые волосы чуть запорошены сединой и подстрижены аккуратно. Веет от него неловкостью. Наверное, никакой не лентяй он, а просто не работяга – писарь или даже счетовод, решаю я, вскользь посмотрев ему в лицо – рот упрямый, глаза умные. Сначала я думал, варчиха его за собой волочет, а теперь скорей поверю, что это он ее подбил уйти из Подкамня.
И… нет, я не понимаю, что может привлечь нормального человеческого мужика в нормальной варочьей варчихе, которая много крупнее, массивней этого самого мужика, а статью похожа на корыто.
К счастью, и он, и она продолжают держаться наособицу и в друзья никому не набиваются. Дети, кажется, сами потянулись к варчихе, непонятно почему.
Бабы потихоньку оживают, тоже начинают чесать языками, одна кормит младенца грудью, вторая переодевает свою большеголовую дочку. Чем ей лечитель поможет, интересно? Проще было бы продать её энтайцам для опытов, ну или утопить из жалости. Дома-то, небось, другие дети остались, а она с уродом носится. Не понять мне этих баб так же, как не понять мужика с варчихой.
Накатывает раздражение. Не люблю я людей всё-таки. И сказать бы, что на ровном месте не люблю, так ведь нет же, потому как два из трёх – пришибленные. Хорошо бы жить в таком месте, где людей мало. В Подкамне, например, снова думаю я и почти с тоской смотрю на гору, которую мы должны пройти завтра.
Там, за горой – родной край. На самом-то деле, мы уже много дней по нему идем, все эти горы – Загорские, но пока мы не спустились в привычные для меня равнины, не увидели людей и поселений – всё равно не считается.
На месте усидеть я не могу, раздражают голоса и шевеления людей вокруг, а голова – она почти лопается от тревоги за Гнома и Птаху и от волнения перед возвращением в Загорье. Я еще какое-то время сижу на поляне, потом поднимаюсь и ухожу в лес, ни на кого не глядя. Надеюсь, Медному хватит ума за мной не идти.
Я долго брожу среди тонких, редко растущих ильменок и лип, которые никак не хотят скрывать от меня опушку, пинаю прелые листья, угваздывая трухой башмаки и штаны. Интересно, куда подевалась колпичка? Эта мракова птица вечно выскакивала на меня, как бабайка из чулана, но после побега из заезжего дома в Гнездовище куда-то запропала.
Нет, правда, невозможно болтаться тряпкой на ветру, ничего не понимая, не имея возможности ни с кем поговорить, получить совет, узнать то, чего не видно с горных троп.