Далеко-далеко раскинулись поля до края взора, а близко – дома из красноватой глины и желто-коричневого камня, и уже можно видеть некрашеные наличники с резьбой косицами. У домов длинные крыши, которые острыми носами торчат над плодовыми деревьями – потому что в Загорье принято селить домашних духов на высоких чердаках.
Всё здесь – родное, всё правильное, именно такое, каким должно быть, каким я его помню. И я вдыхаю всей грудью эту правильность, эту память, эту звонкую свежесть летнего дня, я дышу часто и глубоко, пока она не наполняет меня целиком, пока не идёт кругом голова, и не начинает сжиматься горло, и тогда я понимаю, что при каждом вздохе мне хочется кричать.
И я останавливаюсь, не могу больше идти, у меня дрожат колени, я упираюсь в них руками, долго и прерывисто дышу, глядя в ковер васильков и пырея под ногами, стараясь не всхлипывать.
Я вернулся домой, но дома больше нет. Во всем этом крае, до слёз родном крае, не осталось ничего для меня.
С группой расстаемся на подходе к тому самому поселению, у которого острые крыши, резные наличники и желто-коричневые дома. Стен у него нет, вокруг – множество шатров и костров, поодаль – загон с лошадьми и ослами, которых сдают торговцам внаём, за пределами жилых кварталов устроены многочисленные кузницы и шатры мастеровых.
Мы с Медным идём к посёлку, Костяха и остальные – вдоль гор на север, напутствуемые её развесёлым «Полетели за гору гуси, прилетели тож не лебеди».
Я смотрю, как она уводит на смерть варчиху и мужчину, ведет спокойно и ничем не терзаясь, словно овец на заклание, а они же только-только успокоились, повеселели, распрямили плечи, почувствовав себя в безопасности.
Я – наконечник стрелы, разящей зло. Я вершу справедливость. Хорошенькая справедливость – не вмешиваться!
Что я должен был сделать, на самом-то деле? По-хорошему – прирезать и Костяху, и варчиху, наверное, тогда бы точно оба зла были наказаны: и то, которое вершится прямо сейчас, и то, которое произойдет в будущем.
Но, правда, откуда мне знать, чем грозит будущее варкам Подкамня, если не будет у них таких вот Костях? Откуда я знаю, что устроят их духи, если варок станет ещё и ещё меньше?
Хотя, будь воля варок – мой друг Гном бы тоже не появился на свет.
Чего мне на самом деле хочется – это удушить Костяху, но я не знаю, сколько в этом желании гнева против несправедливости, а сколько – моей собственной обиды, ведь меня она тоже обдурила.
И, вообще-то, никто не давал хмурям права резать встречных по собственному почину. Мы никогда не были рукой, натягивающей тетиву.
И хорошо, что не были. Кто мы такие, на самом-то деле? Решать, где зло и где справедливость – это очень большая ответственность. Чтобы взвалить её на себя и понести, не спотыкаясь, нужно знать очень много и прожить очень много… или очень мало, тогда уверенность будет идти от глупости, а не от ума.
Глупость я уже утратил, а ума пока нажил немного – ровно столько, чтобы понимать, что ничего не понимаю.
И всё во мне колотится от возмущения, когда Костяха уводит варчиху на север.
Голова уже почти лопается. Я точно не зря притащился в Загорье? Сплошные расстройства, честное слово.
Идём с Медным по улицам. Несмотря на тяжкие мысли и растущую на них головную боль, я впитываю всё вокруг жадно, взахлёб: глазами, ушами, кожей, все эти отрывочно-знакомые звуки, запахи, узоры на одежде и посуде – всё немного иное, чем было в моём родном крае, но узнаваемое, правильное, своё.
Горло снова сжимается. Не хмурь, а тряпица для посуды.
Дракошка скользит следом, держась за моей спиной, но никто не бежит с воплями ни к нам, ни от нас. Многие оглядываются, показывают на Тень пальцами, но и только. Приграничье, тут люди привычные ко всему, хотя едва ли им прежде доводилось видеть дракошек.
Едальню находим быстро, устраиваемся в зале, чтобы не мозолить глаза прохожим, и чтобы было попрохладней. В зале светло от беленых стен, столы большие, сосновые, с потолка свисают косы лука и трав, на полках зачем-то выставлены пыльные горшки и бутыли с чем-то мутным – явно же это не настоящая косорыловка, она бы тут и вечера не простояла.