Быть может, ушли времена, когда решающее значение имела действительная мощь, когда важно было погромче бряцать оружием, а пришло время уверток, изворотливости и сложных угроз, и, быть может, угрозами и изворотливостью и впрямь можно вернее добиться своих целей. Ведь противник, разуверившийся в собственных возможностях, не помышляющий о сопротивлении – куда более верная и основательная победа, чем выигранное сражение или даже целая война.
Мне думается, место хмурей в этой истории куда-то сместилось. Мы были тем самым оружием, которым бряцали в сторону других земель, теперь же… У меня откуда-то появляется и крепнет уверенность: земледержец не то списал нас со счетов, не то иным образом изменил к нам отношение.
Быть может, он так пугал нами других, что и сам напугался.
Быть может, вдруг думается мне, новые хмури, которых спешно готовит обитель, вовсе не будут более действенными, чем мы… именно в смысле хмурьском, и именно об этом могла говорить Оса тогда, в канцелярии: просто она знала, что меньшая действенность – это большая действенность, и тогда ясно, каким образом новых хмурей можно подготавливать быстрее. И они будут поплоше да попроще – такими, какими канцелярия сможет управлять.
Быть может, от хмурей останется одно лишь название, и под их видом обитель теперь станет готовить обыкновенных наемников, и не требуется сомневаться в их действенности: одного лишь слова «хмурь» нынче достаточно, чтобы все вокруг крепчайше призадумались, желают ли они с этим связываться.
Как бы то ни было, Подкамню с Полесьем и без нас есть, чем угрожать друг другу – оба земледержца не гнушаются сотрудничать с энтайцами, и нетрудно представить, какие волнения начнутся в соседних землях, да и в их собственных владениях, если об этом станет всем известно.
Впрочем, в Подкамне, похоже, и без того знают. Ведь добровольные варчихи в энтайских испытариях не появляются сами по себе, они приходят сознательно, ведомые стремлением положить жизнь во благо будущих возможностей своего рода. Кроме того, Подкамень, не очень-то скрытничая, обменивается товарами с Энтаей.
Я это понял много дней назад, когда увидел, что дверь клетки сирен закреплена энтайской веревкой из живой лозы.
Накер
– Ты гля, какая тварь!
Вокруг нас мгновенно образуется ёж из рогатин, копий и нескольких паршивых мечей. Человек восемь, наверное. Бежать с лесной тропы нам, конечно же, некуда.
«Через лес можно срезать, – говорил Медный. – Это безопасно. А дальше обозы с бревнами ходят на юг, кто-нибудь непременно нас подвезет».
Безопасно, да. Подвезли, да.
– Чёйта это за мраковая мать?
Нет, не восемь. Десять, двое стоят поодаль, целят в нас из небольших самострелов, и у меня при виде их начинает зудеть под лопатками, а ноги едва не срываются в места. Бежать нельзя, не убежишь.
Все разбойники, как показывает мне беглый взгляд, хорошо одеты, некоторые даже в обуви. Сытые. Странные. Понимаю вдруг, что время немного растянулось, а воздух пахнет туманом и акацией, без всякого «бома», крови и дерганья пологов.
Еще понимаю, что мир вокруг стал не цветным и не мглистым, а чем-то между, и что в этом «между» крутятся изумрудные брызги, перекрывая кроваво-красную паутину, которая разбегается из-под разбойничьих ног.
Они смотрят на Тень, Тень щетинится на них, опасно переминаясь на лапах, низко и громоподобно ворчит Медный и, кажется, это его ворчание я слышу не ушами, но вовсе это не важно, а важно, что среди разбойников всё не гладко, они совсем недавно ссорились и спорили, потому что при дележе добычи обнаружился недостаток, а спрятали этот недостаток…
– Ты и ты.
– Чё?
– Вы искали недостаток, – голос мой становится чужим, как тогда в застенке.
То же чужое поворачивает мою голову к неприметному кряжистому мужику в грязной рубахе, многажды опоясанной толстой веревкой, по обычаю людей с северо-восточного Загорья, отказавшихся от послевоенного двоежёнства. Я даже не удивлен, что вспоминаю это. Мужик – предводитель. Немногословный и лютый, только мне отчего-то совсем не страшно.
– Вы искали недостаток, взяли его вот эти двое, спрятали в заболоченном овражке у кромки порченых грибниц.
Это я говорю уже своим голосом, образы овражка и двоих покрадунов проскальзывают передо мной дымкими силуэтами.
Все оборачиваются к тем двоим, на которых я указал, и дракошка, словно только и ждал этого мига, линяет на Хмурую сторону – именно линяет, не уходит и не скользит, и глаза у него хитрючие и нахальные, а если он при этом не ухмыляется, то лишь потому, что не умеет.