– Чё брешут они, – оживает один из разбойников, на которого я указал, бормочет и отступает, опуская рогатину, но его уже зажимают с обеих сторон.
– Поглядим, брешут или нет, – отвечает предводитель. – Вдруг чего и есть в овражке. А вы в доле, штоль? Откуда вам знать про овражек?
– А де эта образина? – спрашивает один патлатый и тощий мужик, откровенно староватый для разбойника. Спрашивает и тычет мечом туда, где только что был дракошка.
Тень не дурак, чтоб стоять на том же месте, он отошел в сторонку, силуэт его, конечно, виден, но никто же не смотрит туда, куда надо смотреть. Нахальный дракошка заходит разбойнику за спину, подбирается для прыжка.
Только что я говорил, что Тень – не дурак, но он всё-таки дурак, потому что разбойников слишком много на нас троих, да к тому же мои мечи остались притороченными к седлу дракошки, и, вообще-то, самым умным для нас было бы нырнуть на Хмурую сторону и уйти по ней.
Я кошусь на Медного, хочу понять, думает ли он о том же самом, но он смотрит прямо перед собой, и глаза у чароплёта пустые, дурные. Его безмолвное ворчание становится громче, и я вдруг чувствую, как что-то внутри меня начинает тихо вторить ему, воздух становится плотным и влажным, запах акации и тумана делается еще сильнее, и я понимаю: нам не нужно уходить на Хмурую сторону, ведь есть способ проще: наше с Медным молчаливое ворчание должен услышать разбойничий предводитель, и тогда…
– Мы не нужны вам, чтобы найти недостаток, – говорю я ему и в этот раз не могу понять, мои это слова или того, кто умеет говорить моим языком, когда надо. – Вы справитесь сами.
Мужик возмущенно надувает щеки, перехватывает покрепче рогатину, и я думаю, что ничего не получилось, он не услышал, но тут он по-собачьи склоняет голову, морщит лоб, и ворчание Медного становится ужасно громким, я едва удерживаюсь, чтобы не зажать уши. А потом лицо предводителя проясняется, и он с радостным удивлением соглашается:
– А ведь верно – не нужны!
И опускает рогатину. Остальные смотрят на него в полнейшем непонимании, но он машет им с уверенностью, отметающей любые сомнения.
– Ну, пашле, чё встали?
«Ёж» с некоторой заминкой убирает свои мечи-колючки, и вся орава утягивается в лес, к оврагу. Двоих, на которых я указал, крепко держат под руки. Некоторые разбойники оглядываются на нас, но их подгоняет рявк предводителя.
Тень выныривает из Хмурого мира, садится на задницу и принимается яростно скрести задней лапой за ухом. Запах акации пропадает, воздух снова становится жарким, летним, лесным, возвращаются яркие цвета.
– Значит, ты не умеешь ничего особенного, – я мотаю головой, в которой застряло затихающее ворчание Медного.
Чароплёт смотрит на меня с выражением, которого я не могу понять – вроде как с испугом, хотя чего ему меня пугаться?
– А что это ты сделал с ними? – киваю вслед разбойникам. – Ты говорил, в сражениях помогаешь, монетки находишь, дорогу угадываешь. А что умеешь влезать в рассудок – про это ты ничего не говорил!
Медный медленно качает головой.
– Я и не умею. Это ты сделал, Накер.
Птаха
– Я ж таки разглядела, что было в испытарии, – говорю Гному. – Хмарька мне показала.
– А?
Он выглядит растерянным. Он выглядит почти глупым. Почему я прежде этого не замечала, если растерянность – одно из привычных состояний Гнома? Теперь он вызывает у меня раздражение, такое неугасимое, яростное, оно распирает меня изнутри сильно-сильно, иногда даже кажется, будто ребра хрустят.
– Полесский земледержец уговорился с энтайцами, чтобы они разобрались с телами и плодежом хмурей, – говорю Гному. – Только тебя им отдали по уговору, потому что надо было кого-то отдать, а ты – полуварка, тобой можно было двух зайцев пришлёпнуть, чтобы и самим энтайцам было поинтересней с тобой возиться. Ты не должен был выйти из испытария, потому тебя открыто таскали к варчихам. А Накер с тобой случайно оказался, энтайцы не знали, затребуют его обратно или нет, потому скрыли от него то, что можно было скрыть.
У Гнома вытягивается лицо.
– Накер и не знал, что от него должно родиться так много маленьких хмурят, – неожиданно для себя начинаю смеяться, хотя мне совсем не смешно. – Но ничего не получится. Не получится! Они не родятся. Я не дам. Я не позволю. Не позволю, ясно?!