И вот, наконец, мы решили, что Сережа может пойти в садик, а она — на работу. Обещание друга пришлось как нельзя кстати. Я набрал его номер.
— Нет дома, — тоненько прозвучал голосок дочери моего друга.
Восприняв это как должное, позвонил еще.
— Уехал в командировку на две недели, — ответили мне.
Супруга продолжала укорять меня своей неудачной долей.
Позвонил другу на работу.
— На совещании, — сухо ответила трубка его голосом.
Посоветовал жене пойти поработать педагогом в школу.
С ужасом взглянув на меня, она замолчала. Через неделю набрал домашний номер друга.
— В командировке, — лаконично ответила его жена.
— Опять, — съязвил я.
— А он в командировке, как дома, а дома, как в командировке, — отпарировала она. В ее голосе мне почудилось что-то скрытое.
Вечером к нам в гости зашла студенческая однокашница моей жены. Тиская Сережку, ахала, сетовала на школьную жизнь и на трудности преподавания иностранного языка.
— Бездельники! — с чувством говорила она и с любовью рассказывала о своих сорванцах.
Жена напряженно слушала.
На другой день она впала в глубокую задумчивость. Это было непонятно и странно. Я привык отбиваться от упреков, доказывать и обещать.
— Лена, — виновато начал я, — ну вот друг приедет, и договоримся обо всем.
Жена молчала. Через несколько дней, придя вечером с работы, застал ее в необычном возбуждении. Сережка верещал, а Лена листала конспекты, бубнила по-английски, швыряла какие-то учебники.
Я молча пошел на кухню.
— Съешь что-нибудь, — разрешила она.
— В чем дело? — не выдержал я.
— Устроилась на работу, — небрежно обронила она, не удостоив меня даже взглядом.
— Куда? — застыл в дверях, вложив в свой вопрос всю доступную мне иронию.
— В школу, два пятых класса.
— Ну давай, попробуй, — злорадно усмехнулся.
Жена промолчала.
Утром повел Сережку в садик. Выходя из ворот детского сада, наткнулся на жену своего друга.
— Муж в командировке? — любезно поинтересовался я.
Она подозрительно взглянула на меня.
— Нет, дома. А у вас как дела? — она смотрела на детсад.
— Порядок, Лена работает, Сережка в садике. Привет передавай, — я побежал на остановку транспорта.
Вечером Лена вынула пачку тетрадок.
— Не мешай маме, — прикрикнул я на Сережку.
В этот момент раздался телефонный звонок.
— Привет, — услышал виноватый голос друга. — Звонил?
— Звонил, — я посмотрел на сосредоточенную Лену.
— Ну как жена? — друг чуть замялся. — Пусть заходит в институт, поговорим.
— Так не об этом звонил-то, — я выдержал небольшую паузу.
— А зачем? — друг насторожился.
— Понимаешь, неделю назад бутылку армянского коньяка выиграл на пари, — я помолчал. — Хотел тебя пригласить вместе попробовать…
Друг долго и трудно молчал.
— Жаль, — наконец выговорил он.
— Мне тоже, распили сегодня по случаю вступления Лены на трудовой путь.
Жена вопросительно подняла голову.
— Поздравляю, — хрипло выговорил друг.
— Спасибо, ну пока, звони, — я повесил трубку.
КАКИЕ МЕЧЕТИ В СТАМБУЛЕ?
Дима окинул взглядом накрытый стол. «Моя вечно занятая жена постаралась», — хмыкнул он удовлетворенно. Проверил иллюминацию. В полумраке комнаты загадочно светились елочные гирлянды. Серебрилось в бутылке шампанское.
Дима всей грудью вдохнул тревожный запах хвои и снял телефонную трубку.
«Все-таки здорово жена придумала: никаких компаний, Борис с Леной и мы». Он зажмурился, вспомнив последний институтский бал. «Как же давно это было. Пятнадцать лет! Не верится даже… А Ленка совсем не меняется. Ездит в турпоездки по заграницам, это у нее хобби. Борис — начальник цеха. Ну как же! Он еще в институте курсовые самый первый сдавал. А тут уже четвертый НИИ меняешь: то тема не та, то начальник не тот. Зато жена довольна своей журналистикой. Не поймешь, правда, когда отдыхает. Да-а-а-а».
Дима набрал номер телефона.
— Лена, ты? Ждем. Что? Бориса нет? Ну, приходи одна. К двенадцати-то он явится.
Осторожно положил трубку, и нежная мелодия воспоминаний зазвучала в ушах. Перед ним возник их огромный институтский зал, в углу нахмуренный Борька, а он с Леной кружится в вихре вальса. Затем сияющая Ленка в отблесках бенгальских огней прижимает к груди игрушечного мишку — приз за лучший танец. Тогда им было по двадцать три — и жизнь за институтским порогом казалась блестящим фейерверком.