Когда мы покинули салон мадам, у Юны в руках был крошечный чемоданчик, в котором уместилась вся её прошлая жизнь. На которую, впрочем, мне было абсолютно плевать. Я знал, что она практически выросла в лондонском борделе, где её то ли владелица, то ли непутёвая мамаша, специально выращивала на убой, чтобы продать подороже, когда придёт время. Юна Делавиль, уроженка Бельгии, восемнадцать лет. Вот, пожалуй, и всё, что мне было о ней известно. Но многие ли задумываются о том, какой путь прошла их новая Ламборджини, пока не очутилась в их гараже? Ведь всё, что нас интересует, это нулевой пробег и отсутствие царапин на полировке. Эта девчонка для меня не больше и не меньше, чем новая эксклюзивная игрушка. Правда, не одна игрушка в мире пока не была способна на подобное…
Мы поселились втроём в моей просторной и уединённой квартире в Кенсингтоне, где кроме меня обитала только экономка неопределённого возраста и расы. Втроём, потому что мне и в голову не пришло, что Ричард захочет покинуть нас, лишив себя подобного наслаждения. Да и глупо было подумать, что кто-то в мире был способен бы отказаться от такого. Это был наркотик, изнуряющий и животворящий одновременно. Он лишал тебя воли, разума и чувств, но, в отличие от прочей отравы, ты не мог его заказать у знакомого дилера. Он был один в своём роде: живое, трепещущее, как прозрачная гуппи в банке, сладостное до боли белое тело. Которое оживало и начинало пылать, пульсировать и кровоточить в мои руках. Каждый раз, когда я брал её. Снова и снова.
Я был счастлив, если это можно назвать счастьем. Я заполучил в своё распоряжение живую трепетную игрушку, в которую я мог поиграть когда угодно и где угодно. Мы блуждали, как трое сомнамбул по полутёмным огромным залам моих апартаментов, совокупляясь с Юной в каждом уголке этого большого холодного дома. Она белым прозрачным привидением возникала из сумрака комнат, и я каждый раз не мог удержаться, чтобы не схватить её, как всегда тихую и молчаливую, и не начать тыкаться в неё своим слепым горячечным членом, выискивая её ненасытную маленькую пещеру, которая, как ни удивительно, каждый раз оставалась такой же тесной и тугой, яростно сжимая мою плоть в своих смертельных кольцах. И каждый оргазм с ней был подобен маленькой смерти, потере сознания, обмороку, потере самого себя.
И чем больше я желал её, тем больше боялся потерять. Я стал подозрительным и нервным. Если я не мог отыскать её, заплутавшую в лабиринте спален и коридоров, больше пятнадцати минут, то я начинал буквально задыхаться от паники, пока не находил её лежащую где-нибудь на диване, рассматривающую художественный альбом, а рядом с ней сидел Ричард, рассеянно поглаживая её молочное тело средневековой Мадонны. И хотя я не думал, что у меня были к этому существу, которое я едва ли считал за человека, какие-то чувства, кроме похоти, страсти и жадности, я болезненно ревновал к тому, что это с моим лучшим другом она лежала сейчас на оттоманке, даже не занимаясь сексом, пока он просто бессознательно рисовал на её коже невидимые узоры своими пальцами.
Я ввёл ежедневные ритуалы, которым моя маленькая рабыня должна была следовать неукоснительно: теперь она принимала душ или ванну только со мной, как будто я боялся оставить её одну в своей родной водной стихии. Я ревновал её к её же собственным полупрозрачным пальцам, которыми она тихонько ласкала свой нежный алый пестик, когда смывала с себя всю нашу сперму, пот и смазку. Теперь только я мог, стоя в душе на коленях, направлять тоненькие струи воды на её маленький алый жгутик, пока он не начинал подрагивать и трепыхаться, постепенно чуть утолщаясь и выпрямляясь, и не выныривал из её белоснежных пухлых губок крошечным человечком, заснувшим на ночь в лепестках лилии.
Тогда Юна прислонялась спиной к тёплому кафелю, широко расставив ноги и полуприсев, и я начинал, боясь коснуться губами миниатюрной шляпки этого грибка, самым кончиком своего языка дразнить и играть с ним, пока он не утыкался мне уверенно и смело в мой нос, начиная выделять по капельке своей розовые секрет. И тогда я уже, не церемонясь, сдёргивал распаренную и разомлевшую русалку на жёсткий пол, прорываясь в её пульсирующую и сжимающуюся ритмично плоть, вновь и вновь впивающуюся в мой член, раздирающую его и иссушающую мои яички. Иногда Ричард успевал проскользнуть вместе с нами в наш душный тесный рай, и тогда он с упоением доводил нашу девочку до оргазма, пока я, практически не двигаясь, уже ждал внутри неё, разбухая и заполняя своим членом каждый потайной уголок её эластичного влагалища. И каждый раз, когда Юна кончала, она тихо смеялась серебряными колокольчиками, и Ричард вставал с колен, сплетая свой солёный от смазки язык с её раздвоенным на конце жалом, пока я отдавал ей всего себя до последней капли, истекая в неё своей рекой печали.