Я проснулся ночью от липкого чувства страха, прокравшегося в мой сон. Я повернул голову, и не увидел рядом Юны, которая обычно всегда спала рядом. Уже не сомневаясь ни на миг, что навсегда потерял её, я вскочил с кровати, и выбежал из спальни, принюхиваясь к пыльной тишине дома. И тут я услышал её. Это был странный тихий звук, который потусторонним стоном разносился по моему одинокому необитаемому жилищу, и я пошёл за ним. И чем ближе я подходил, тем сильнее становился этот невыносимый вой, природу которого я так и не мог понять до конца. Я приблизился к нашей роскошной гостиной, в которой в лучшие времена сидели английские аристократы, решая, как лучше управлять страной, а сейчас погруженную в густую пенку ночи, где только в центре тлели остатки углей в камине.
И прямо у очага, распластавшись на огромной шкуре зебры, лежал на спине совершенно голый отец, пока моя Юна, моя прозрачная девочка, ритмично покачивалась, как китайский болванчик, на его торчащем вертикально вверх члене. На её алебастровом теле, прямо на двух полукружиях снежных ягодиц, чернели огромные лапы моего родителя, сжимающие и ослабляющие хватку, словно регулируя ширину её тоненького узкого прохода. И в свете умирающего огня я мог разглядеть, как чернеет огромный чужеродный фаллос в глубине её прозрачного рыбьего тела, как огромный обугленный фитиль внутри теплящегося светоча.
Звук, который я принял вначале за какое-то завывание ветра в каминных трубах, был ничем иным, как плачем моего отца: он стонал и рыдал, как рассопливившийся старик, и именно тогда я понял, что Юна больше не принадлежит мне. Она открыла ему свою тайну, впустила его в себя, и любой, кому хоть раз посчастливилось протиснуть свой член в её дырочку с волшебными присосочками, больше уже не мог выйти из неё тем человеком, которым вошёл в её тесную вагину Лилит. Я потерял счёт времени, пока стоял и смотрел из своего укрытия, как белоснежный демон с горящими глазами терзал своими чуть тронутыми светлой пастелью губами, раздвоенным жалом и сочными влажными дырочками старческий член моего папаши, который в ту ночь снова обрёл свою мощь и налился соком былой юности.
Я уверен, что он и сам не ожидал, что его пенис, уже давно оживавший изредка и только за очень большие деньги, теперь был готов снова и снова разрывать белую простынь этого неземного тела, с небольшим надрезом в центре, у навершия которого алел алый экзотический пестик, скручивающийся в спираль и вновь распрямляющийся, как хоботок гигантской бабочки. Мой отец прижимался ртом к этому крошечному отростку, каждый раз словно получая новую порцию свежей крови, и его член упруго покачивался в унисон с напряжённым клитором эльфа. Юна звенела своим мелодичным смехом, и впускала в себя напряженные чресла моего отца, которые начинали сразу же пульсировать внутри её ловкого парафинового тела, обливая все её внутренности своим настоявшимся зрелым семенем.
Я сам едва сдерживал слёзы, физически ощущая, чего я навсегда лишился, в насквозь промокших на ширинке боксерах, в которых топорщился мой полувставший член, и до боли в зубах и челюсти ныли яйца. Утром за мной пришли люди в белом. Я даже не спрашивал их ни о чём: я сидел и скулил на своей кровати, сжимая в своей потной ладони совсем утонувший в ней крошечный отросток, а подо мной растекалась по постели зловонная лужа…
С тех пор я не видел своего отца. Я знаю, что он вскоре после моего отъезда женился во второй раз, и я думаю, вы догадались на ком. Много лет я прожил в частной дорогой клинике, ни в чём не нуждаясь, но некоторое время назад мне сообщили о смерти отца, который, как выяснилось, отписал всё своё имущество и активы жене. А та, в свою очередь, не пожелала более оплачивать моё дорогостоящее содержание. Вот такая история. Я свободен, но мне не нужна моя свобода: я не знаю, что мне с ней делать. У меня осталось немного денег, и я знаю, на что их потрачу…»
Здесь я немного помолчал, пытаясь рассмотреть в остатках огня отблески старого фавна с пляшущей на его члене язычком белого пламени Юной, и Коля Гольденблат, чтобы немного развеять сгустившееся впечатление от моей истории, спрашивает с наигранным весельем:
– Так ты поставил диагноз в итоге, Юра? – и я, стряхнув с себя мечты о маленькой волшебной вагине, отвечаю с улыбкой:
– Безусловно, друг мой, безусловно. Шизофрения. Нарушение сексуального поведения и выраженные акцентуации в характере вплоть до патологии. Но, дорогие коллеги, вы уже наверняка и сами всё это распознали.
– Так чем в итоге закончилась вся эта история? – подаёт голос зассыха-Смирнов, и я равнодушно отвечаю: