Вся братия заявилась ко мне после обеда – партиями, сначала подруги, которые как-то быстро побыли и убежали, - странно обе вели себя. Потом Антон, после него мужики, которые, уходя, чуть не столкнулись с Воробьевым. Я еще удивилась, чего это Васильев на бывшего посмотрел, как Ленин на буржуазию. А ближе к вечеру заявился мой ухажёр, с конфетами и грушами – из фруктов самые мои любимые, еще и сорта «Лесная красавица». Вершинин сел в кресло у окна, а я полулежала на подушках. Медсестра вымыла по моей просьбе две груши, положила их на тарелку и оставила нас.
- Уважаемый Александр Михайлович, будьте ласковы, подайте мне одну грушу. Жалко, ножичка нет.
- Зачем вам ножичек?
- Буду резать, буду жить. Люблю фрукты резать и с ножа есть.
- А, поэтому вы такая злая, что с ножа едите?
- Заблуждение! Так есть или нет?
- Есть.
И он достал из своей барсетки, лежащей на стуле, в одном из кармашков, ножичек складной, выщелкнуло лезвие. Протянул мне, но подумал, взял грушу и аккуратно, тонко нарезал её на тарелке. В палате повисла пауза, слышен только режущий звук. Честно сказать, меня лишили удовольствия порезать самой, но чертовски приятно обнаружить такую заботу о себе. Также, в тишине, я стала поедать любимое лакомство, красиво нарезанное тонкими дольками.
- М-м-м, вкуснятина, - наконец я произнесла, - желаете отведать кусочек того, что вы мне принесли?
- А не откажусь, дорогая Василина.
Он придвинул оранжевое круглое кресло ближе, потом передумал и сел ко мне на кровать в ноги. Взял из тарелки кусочек. Мужчина почти проглотил, как удав, один, затем второй, еще, следующий уже медленно смаковал, причмокивая от удовольствия. Пересел чуть ближе.
- М-м-м, действительно, очень вкусно, давно я груш не едал.
Ёлки двинутые, и зачем он сел так близко!?
- А порежь, пожалуйста, еще, ты умял всё.
- Ой, извини, сейчас. Даже не заметил, – и, взяв тарелку, остатки выкинул в ведро, поставил на стол, вытащил еще груши, прошёл в душ, вымыл, нарезал обе и снова разместился на моей кровати, но, как говорят психологи, уже намного короче социальной дистанции.
Мне захотелось рассмеяться, но из меня вышел какой-то кашляющий звук.
- Что-то случилось? – он внимательно глядел прямо мне в глаза.
- Всё нормально, - прошептала я, чтобы не напрягать голосовые связки. Он невольно тоже снизил голос.
- Медсестру позвать?
- Не надо. Я хочу…
Он вложил в мой рот кусочек, дождался, пока я съела, еще один… Потом не поняла, что произошло. Вдруг он с нежностью провёл рукой по контуру моего лица, поцеловал кончик моего носа. Я замерла, моё сердце даже остановилось. Вершинин провёл тыльной стороной пальцев по щеке, я чуть скривилась от боли.
- Больно? – его мягкий бархатный вопросительный тон заставил меня напрячься, я слегка кивнула головой.
- Прости меня, пожалуйста, я не хотел, чтобы женщина, которая мне очень нравится, попала в такую жуткую аварию. Я очень виноват. Я даже в мыслях не могу причинить тебе вред, тем более боль. Лина… – его тихий голос обволакивал меня. Захотелось даже заплакать, таким он был трогательным и чутким. По моей правой щеке сама собой медленно, оставляя след, стекала слеза.
Он хотел убрать слезу рукой, но остановился, поняв, что его движение доставит мне болезненные ощущения. Полковник, придвинувшись ближе, потянулся к моим губам, невесомо их коснулся своими. Я чуть вздрогнула, почувствовала аромат одеколона - что-то цитрусовое, с невесомой ванилью, даже морское; он едва касался моих губ. Я увидела вблизи эти невообразимые глаза василиска: в центре, вокруг зрачка, ярко-синие, дальше по радужке фиолетово-чёрные, а с краю две золотистые крапинки. Мозг мой отказывался что-либо понимать, голова закружилась, возникло чувство, словно ток пронесся по нам обоим. Сердце учащенно забилось, будто пробежала стометровку. Такого я еще не испытывала, запах груш сладко отозвался безумным наслаждением и отнёс меня ввысь. Что он творил с моими губами! Боже, я начала отвечать на его головокружительные поцелуи, которые… Нет!