— Видеть? — он откинулся, его глаза блестели в лунном свете. — Все спят.
Его губы снова нашли мои — уже не поцелуй, а захват. Рука скользнула под футболку, пальцы провели по животу к груди.
Одним движением он сдвинул стринги вбок, и немного пристпусил свои брюки. Он вошёл в меня — резко, без прелюдий.
Я вскрикнула, вцепившись в его плечи.
— Тише, — он прикусил мою губу, — а то разбудишь всю яхту.
Но сам не был тише — каждый его толчок заставлял перила скрипеть.
Море качалось под нами, волны бились о борт, и с каждым движением я чувствовала, как нарастает что-то невыносимое.
Его глаза, обычно холодные, теперь пылали животной яростью. Моя спина снова ударилась о седушку. Он рванул футболку вверх, обнажив живот, грудь. Холодный ветер обжёг соски, но его рот тут же закрыл один из них, зубы сжали больно-сладко.
Тело предательски отзывалось на каждый грубый толчок, бедра сами двигались навстречу, живот сжимался в сладких спазмах. Я ненавидела эту часть себя — ту, что стонала, когда его пальцы впивались в бедра, ту, что выгибалась, чувствуя, как он заполняет её до самого горла.
Он долбил в меня с яростью, будто хотел пробить насквозь, а я... я сжимала зубы, чтобы не кричать, чувствуя, как волны удовольствия поднимаются все выше, горячие и липкие, как смола.
Нет, нет, нет...
Но тело не слушалось. Оно горело, цеплялось за него, сжималось вокруг него, предавая меня с каждым движением.
Я ненавидела его.
Ненавидела его руки, которые знали, куда нажать.
Ненавидела его губы, которые обжигали кожу.
Ненавидела себя за то, что кончила, когда он резко вошел глубже, со стоном, который больше походил на рычание.
Сперма текла по моему животу, липкая и чужая, а я все еще дрожала от остаточных спазмов, чувствуя, как внутри все пульсирует.
Он отошел, поправляя брюки, будто только что подписал бумаги, а не трахал меня о борт яхты, как последнюю шлюху.
Я осталась стоять, прижав ладони к животу, чувствуя, как его семя вытекает из меня, смешиваясь с потом и стыдом.
Море шумело внизу, холодное и равнодушное.
Я хотела его.
Но не здесь.
Не в этом мире, где все — ложь, где жены беременеют, а мужья трахают молодых дурочек в чужих каютах, где даже страсть — всего лишь валюта для обмена.
Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы.
Тело мое было удовлетворено.
А душа — осквернена.
История 8.10 Эскортница
Я вернулась в каюту и пролежала ещё несколько часов с закрытыми глазами. Уснуть не смогла. Максим больше не заходил. После завтрака наша яхта в течении пары часов должна была причалить обратно. Все сидели за столом будто ни в чем не бывало. Пили кофе и мило общались. Лишь дети весело бегали вокруг.
Я сидела за столом, механически помешивая ложкой в охладевшем кофе. Вокруг царила идиллия — смех, звон посуды, беззаботные голоса.
Лужков рассказывал очередную историю, жестикулируя вилкой. Виктория смеялась, слишком громко, слишком нарочито. Громов что-то показывал на телефоне Алисе, которая сегодня выглядела особенно сияющей.
Павлов сидел рядом с женой, время от времени кладя руку ей на живот. Его лицо было спокойным, будто прошлой ночью он не впивался зубами в шею Алисы.
Я поймала себя на том, что смотрю на него с отвращением.
— Машенька, перестань бегать, сядь нормально! — Аня Павлова попыталась поймать младшую дочь, но та выскользнула из рук.
Девочки, две копии друг друга в одинаковых платьицах, носились по палубе, как маленькие торнадо. Они подбегали к столу, хватали печенье и убегали, оставляя за собой крошки и звонкий смех.
— Я же сказала... — Аня начала, но тут раздался резкий, лающий кашель.
Все повернулись.
Младшая из двойни, Маша, стояла посреди палубы, широко раскрыв глаза. Её лицо начало краснеть, маленькие ручки судорожно сжимали горло.
"Боже мой! Она подавилась!" - закричала Аня, вскакивая со стула. В панике она начала хлопать дочь по спине, но это только усугубляло ситуацию. Девочка закашлялась еще сильнее, её дыхание стало хриплым и прерывистым.
Годы учебы, которые я инода пыталась забыть, вдруг ожили.
"Нет, не так!" - вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.
Я подбежала к девочке, развернула её спиной к себе и резко надавила на живот.
— Раз, два, три!
Кусок печенья вылетел на палубу.
Маша сделала глоток воздуха и разрыдалась.
Тишина.
Тишина на палубе длилась несколько секунд, прежде чем все заговорили разом. Аня Павлова стояла бледная, с дрожащими губами, прежде чем бросилась обнимать дочь.