Я должна была остановить это. Должна была вспомнить про Артёма, про свою репутацию, про... Но мысли расплывались, как эти белые капли на моей коже.
— Они всё видят, - прошептала я, заметив, как официант наливает вино за соседним столиком.
— Никому нет дела, - он провёл языком от ключицы до мочки уха, заставив меня содрогнуться. - Все заняты своими грехами.
И тогда я перестала сопротивляться. Пусть весь мир видит, как сметана стекает по моей груди. Пусть все наблюдают, как я, всегда такая собранная, теряю контроль от прикосновений незнакомца. В этот момент это было единственное, что имело значение.
— Тут слишком обоженно, — прошептал он, проводя пальцами по вырезу моего платья. Сметана оставляла мокрые пятна на тонком шелке, прозрачно намекая на то, что скрывается под тканью.
Я позволила ему взять себя за руку. Мы шли босиком по остывающему песку, который то и дело забивался между пальцев. Вдали мерцали огни отеля, но здесь, у самой кромки прибоя, стояла почти полная темнота — только полоска лунного света дрожала на воде.
Пустые шезлонги качались на ветру, как корабли без парусов. Он выбрал самый дальний, скрытый тенью пальмы, и вдруг резко притянул меня к себе.
— Ты вся горишь, — его голос звучал хрипло, пока руки скользили по моей талии.
Я чувствовала, как сметана медленно стекает по груди под платьем. Его пальцы нашли влажное пятно на ткани и начали втирать его круговыми движениями, заставляя меня закинуть голову.
Шелковые бретели скользнули по плечам, открывая кожу ночному воздуху. Я вздрогнула — не от холода, а от его взгляда, медленного, обжигающего, как августовское солнце в полдень.
— Ты вся в ожогах... — его голос звучал притворно-сочувственно, пока пальцы черпали сметану из пиалы.
Первое прикосновение холодной массы к обнаженной груди заставило меня выгнуться. Он наносил ее медленно, смазывая каждый сантиметр, будто раскрашивая холст. Лунный свет падал на мою кожу, и я видела, как белые капли стекают по округлостям, оставляя блестящие дорожки.
— Тише... — прошептал он, когда я попыталась приподняться. — Лечиться нужно терпеливо.
Его язык скользнул снизу вверх, подхватывая каплю у самого основания груди. Я вцепилась пальцами в плетеную основу шезлонга, чувствуя, как жар разливается по всему телу.
— Вот так... — он обхватил губами сосок, одновременно сжав вторую грудь ладонью, смазанной сметаной.
Я закусила губу, чтобы не застонать, когда его зубы слегка сжали нежную кожу. Он играл с ними, то покусывая, то вылизывая, то засасывая так сильно, что боль смешивалась с наслаждением, оставляя меня бездыханной.
— Никто... не увидит? — мои слова прерывались, когда он перешел ко второй груди.
В ответ он только глубже вжал меня в шезлонг. Где-то в тридцати метрах шумела вечеринка, но здесь, в нашей тени, было только это — хлюпающие звуки его рта, мои прерывистые вдохи и далекий шум прибоя.
Его рука скользнула между моих бедер, нащупывая влагу сквозь тонкую ткань платья. Я резко выдохнула, когда пальцы надавили ровно туда, где пульсировало все мое тело.
— Кажется, — он поднял голову, его подбородок блестел от сметаны, — мы пропустили несколько ожогов...
И его ладонь, липкая и холодная, резко нырнула под подол платья.
— Но, не всё сразу.- остановился он.
И я была ему благодарна за то что он вытянул нас с этого безумия.
Я закрыла дверь номера, прислонилась к ней спиной и медленно съехала на пол. В тишине гулко стучало сердце, а губы всё ещё хранили солёный вкус его кожи.
Зеркало напротив показало мне незнакомку — растрёпанные волосы, сметанные разводы на шее, платье, съехавшее на одно плечо. И глаза... Боже, эти тёмные, расширенные зрачки, полные чего-то дикого, что я не узнавала в себе.
Я доплелась до ванной. Вода смыла остатки сметаны, но не смогла снять это странное ощущение — будто моя кожа всё ещё помнит каждое прикосновение. Каждое движение его языка. Каждое обещание в его голосе, когда он говорил "всё постепенно".
Телефон лежал на тумбочке. 14 пропущенных. 7 сообщений. Я взяла его в руки, провела пальцем по экрану... и положила обратно.
Я завернулась в халат и вышла на балкон. Ночь была тёплой, море — чёрным, и только луна, как свидетель, освещала моё смятение.
Я прикусила губу. Стыд и возбуждение сплелись в один тугой узел где-то под рёбрами. Чувство вины перед Артемом сдавило горло.
А телефон снова замигал. На этот раз я взяла трубку.
— Оливия... — голос Артёма прозвучал хрипло.— Оли, это всё монтаж! Кто-то специально... Я же люблю только тебя, ты же знаешь!