Они стояли с подламывающимися от усталости коленями, не имея возможности оторваться друг от друга, как это бывает с боксерами, попавшими на ринге во взаимный клинч. А вокруг цыкали затворы фотоаппаратов, безжалостно били в глаза молниеносные вспышки рефлекторов, и я уже представлял себе, как завтра в газете появятся снимки с короткими подтекстовками, объясняющими, что две чемпионки обнимают друг друга, поздравляя с победой... Потом осторожно, но настойчиво высвободившись из объятий Алисы, Наташа, как всегда прямая и словно неспешная в движениях, прошла мимо аплодирующих трибун, широко и плавно скользя своим просторным, невозмутимым шагом.
- Королева,- сказал кто-то в толпе, любуясь ею.
- Хозяйка,- поправили сзади.- Белой стези хозяйка.
Но где же, где был Чудинов? Тщетно просматривал я ряды трибун и группы сидящих репортеров и спортсменов у финиша - нигде не было Степана. А ведь сейчас наступил тот момент, о котором он, вероятно, давно уже мечтал.
Да, пусть Наташа не обошла Бабурину, но она великодушно помогла ей в тяжелую минуту и пришла с ней вровень. Она не дала вырваться грозной чемпионке, она поделила с ней славу, победу и звание первой лыжницы страны. Вот они поднимаются вместе, только что бывшие непримиримыми соперницами на лыжне, а сейчас две сестры по славе, две чемпионки - Алиса Бабурина и Наталья Скуратова. Наталья Скуратова и Алиса Бабурина. Они поднимаются на вышку почета, на которой выведена цифра "1". И гремит музыка, и реет над ними, поднимаясь на мачте, голубое с алой башней, мечущей снопы золотых молниеподобных лучей, знамя "Маяка". Уже несут хрустальный кубок, выигранный теперь у "Радуги". И сам Ворохтин, возвышаясь над толпой, огромный, необычайно величественный сегодня, вручает сверкающий почетный приз Короткову, представителю "Маяка". Наступает последняя минута спартакиады. И радио возвещает на весь стадион, торжественно притихший: "Чемпионкам Советского Союза по лыжам Бабуриной и Скуратовой спустить флаг".
И снова вместе подходят они к высокой красной лакированной мачте и вместе берутся за веревку. Наташа запрокинула голову и глядит на медленно скользящий вниз алый флаг. А Алиса смотрит хмуро и сосредоточенно прямо перед собой, перебирая руками снасть. И теперь, когда все кончилось и официальная церемония позади, Алиса стремительно протягивает руку Наташе. Нет, не так торжественно официально, как там, когда стояли на вышке почета, а порывисто и даже чуточку неуклюже. Она хочет что-то сказать, но у нее бессильно расползаются губы, и, отвернувшись, она внезапно отходит.
А Наташа в это время уже ищет глазами вокруг себя, смотрит на трибуну, на дорожку. К ней подбегают ребята, лезут под руки, прижимаются. Со всех сторон она окружена их башлычками. Подходят отец, мать, проталкивается сквозь толпу Савелий. А она все оглядывается беспокойно и уже рассеянно подставляет щеку матери...
- Товарищи, а где же Степан Михайлович?..
И через пять минут мы мчимся на аэросанях по равнине, где только что разыгрывалась гонка, въезжаем в тот перелесок, который не позволил Чудинову подоспеть на аэросанях к нужному пункту дистанции. Сейчас у нас есть возможность объехать мешавший крутогор с лесочком. Аэросани наши оставляют за собой искрящийся хвост снежной пыли, несутся вдоль лыжни.
Вот и третий километр.
Чудинов сидит на бугре, туго завязывая колено носовым платком. С контрольного пункта из-за холма радио доносит из репродуктора музыку, которую еще передают со стадиона. Значит, Чудинов уже слышал обо всем:
Водитель резко тормозит аэросани, останавливаясь у края овражка, мешающего подъехать прямо к лыжне. Я выскакиваю на ходу, за мной Наташа, прихватившая доверенный ей Коротковым хрустальный кубок. Вываливается через борт аэросаней, плюхаясь в снег, Сергунок, увязавшийся за нами. Он разом проваливается в глубокий сугроб. Наташа сует кубок в руки оторопевшему Сергунку, чтобы тот подержал пока приз, и бежит к Чудинову. Я обгоняю ее.
- Степан! Дорогой! Поздравляю! - кричу я еще издали.- Новая чемпионка пополам со старой, и кубок дома!
Чудинов делает вид, что его сейчас занимает главным образом боль в ноге.
- Вот, понимаешь, растянулся не вовремя! Но дело сделано. Теперь уж можно и без меня.
Оттолкнув меня в сторону, так что я невольно сел в сугроб, прямо в снег перед Чудиновым бросается на колени Наташа. Я понимаю, что мне тут сейчас, собственно, делать нечего, встаю и отряхиваюсь. А Чудинов смотрит на опустившуюся подле него Наташу. Глаза у нее запавшие, усталые, но такие благодарные!
- Спасибо, Наташа,- просто говорит Чудинов и вдруг неожиданно, порывисто и неловко целует ей руку, которую она положила ему на плечо. И не отпускает, придерживает ее кисть своей щекой.
Оба они одновременно бросают взгляд в мою сторону. Но я отряхиваюсь. Мне снег попал за шиворот, мне сейчас не до них. Я им всячески доказываю это, старательно выгребая из-под воротника белые тающие, комочки.
- А вы не сердитесь, что я так и не обошла?
- Наташа,- слышу я голос Чудинова за своей спиной и вычищаю снег из ботинок,- ведь фактически вы же победили. Вы ее выручили, это все понимают. А вы еще будете так ходить!
- Ну, все-таки время я могла показать лучшее.
- К черту время! К чертям секундомер! Меня сейчас это не интересует... Молодец вы. Спасибо!
- Это вам спасибо,- совсем тихо проговорила Наташа.- Я же знаю, Степан Михайлович, что без вас... Это же вы меня вытащили, вы вернули к жизни...
"Так,- подумал я,- сейчас начнется".
И действительно, Чудинов быстро сказал:
- Ей-богу же, это недоразумение, Наташа! Право же, это не я вас тогда...
Наташа досадливо перебила его:
- Да не о том я. Не понимаете?.. Вы же меня заставили снова поверить в себя, вернули на лыжню.
- Наташа,- еще тише проговорил Чудинов,- я вам давно хотел кое-что сказать, но решил уж после состязаний...
- Опять что-нибудь насчет подколенного угла или голеностопного сустава? озорно спросила Наташа.
- Да ну их к лешему! - воскликнул Чудинов и покосился в мою сторону, а потом махнул рукой.- Нет, Наташа, хватит! Я...
Но тут водитель аэросаней внезапно включил мотор, прогревая, и мажорный неистовый рев его заглушил все, о чем говорил Наташе Чудинов. Обернувшись к ним, я видел только бесконечно счастливое лицо девушки. Шел неслышный для меня разговор, только губы двигались. А глаза у обоих были неподвижны, устремленные друг на друга.
Водитель несколько поубавил газ. Я почувствовал, что кто-то тянет меня за рукав. Это перебравшийся через сугроб Сергунок пытался обратить на себя мое внимание. Одной рукой в варежке и подбородком он, напыжившись и прижимая к животу, кое-как удерживал тяжелый, оправленный в серебро хрустальный кубок. На раскрытой, красной от мороза ладони другой его руки я увидел... большую коричневую пуговицу, имеющую форму футбольного мяча с выпуклыми дольками.
- Дядя Карычев, чеперь уже вшё можно шкажать? - настойчиво шептал Сергунок сквозь зубы, в которых торчала снятая варежка.
Я быстро прикрыл ладонью его растопыренную пятерню:
- Погоди минутку, Сергунок.
Поддерживая Чудинова, Наташа вела его к аэросаням. Вот они оба уселись. Наташа виновато оглянулась на меня, потому что места в санях теперь для меня уже не оставалось. Я успокоительно помахал рукой. Загрохотали выхлопы, в размытый радужный круг слились лопасти бешено завертевшегося пропеллера. Нас с Сергунком запорошило алмазной пылью.
И они унеслись.
Я принял из рук Сергунка тяжелую хрустальную чашу в серебре. Им там обоим, на мчавшихся по снежной долине аэросанях, сейчас было уже не до приза...