Джон подумал, что никогда в жизни не сидел в настолько удобном кресле. Не пил настолько вкусного чая. Не курил настолько качественных сигарет. Такое ощущение бывает только во сне, за миг до пробуждения, когда повестка о необходимости возвращаться в мир живых уже получена рассудком, но душа маленьким ребенком тянется к безмятежному покою забвения.
- Я понимаю. Мне кажется, я уже делал подобное на земле. Новые документы, новое гражданство. И новое задание...
- Да. И я думаю, тебе случалось переживать случаи, когда работодатель бросал тебя на произвол судьбы, после выполнения миссии.
- О, да...
- Так и произошло. Задачу ты провалил, причем, не по своей вине. И тебя бросили. Но, ненадолго.
- Этот расклад тоже вполне знаком. Слишком много узнал за время жизни?
- Слишком много жил за время знания.
- И что теперь?
- Сам не знаю точно. Но эта проблема не только твоя. Она и моя тоже. Так получилось, что нас связывает в нашей беде один мальчишка.
- Этот парень, мой... наниматель? Он...
- Мой сын.
- Вот как?..
Тишина вновь окутала их клубами дыма и тенями от рассеянного света. Где-то далеко щелкнула дверь. Секретарша ушла домой. Ей было не впервой уходить отсюда в такой час. Приглушенный успокаивающий звук мелодии в проигрывателе сменился на что-то не менее тихое, но чуть более грустное. Серебряные струны и виолончель. Низкий, наполненный скорбью мужской тенор, и женское контральто. По отдельности. Но вместе.
- Как тебя зовут? По-настоящему?
- Те, кто знаком со мной лично, называют меня Мастером.
- Тем, что не заслуживает Рая?
- Да, но беда в том, что и покоя я тоже не заслужил. Рай в некотором роде тоже мое творение. Это сложно, ты не поймешь. Я где-то между вами и Ими. Между «здесь» и «там».
- Ты... Бог? Ты создал этот мир?
- Да... и нет. Создавать что-либо - ваша участь. Я Его просто придумал. Определенную Его часть.
- И у Тебя, при всем этом, тоже проблема?
- Да...
Рука Джона сама собой потянулась к чаю. Кружка была наполовину полна, напоминая о дилемме пессимиста. Притом, что он мог поклясться, что уже по меньшей мере дважды опустошал ее за вечер. Продолжив мысленную цепочку, Джонатан еле сдержал смех. Удобно тут у Него, ни чего не скажешь.
- У меня такое ощущение, что этот мир с ума сошел. Я здесь меньше суток, и нормальных людей мне попадалось меньше, чем патронов в обрезе.
- Да, но если мир может сходить с ума, значит, есть с чего сходить, верно?
- Ну, я же у психиатра? Значит все под контролем?
Они улыбнулись одновременно. Знакомый до боли голос в проигрывателе продолжил перебирать душевные струны.
- А у тебя-то что за проблема, старик? Сын бедокурит?
- Да... Подростковый период. Связался с плохой компанией.
- Перерастет. Главное, чтобы бед уж слишком не натворил.
- Да, и я о том же.
- Может?
- Да. Может. Он у меня способный.
- Но главная Твоя проблема-то не в этом?
- Нет, не в этом...
- Ну и где же твоя Маргарита, Мастер?
Qg7
Kg7
Хрустальный бокал с бронзовой влагой плавно покачивался в руке седоволосого. Они сидели друг напротив друга. Непрощенный грешник и Мастер. Мир за окном ждал. Мир смотрел на них снизу вверх, но его не замечали, равно как и золотую пыль, кружившуюся за темным окном. А вокруг стояла Тишина, отдаваясь в пустых коридорах несуществующих апартаментов. Их глаза - отражение отражения. Их беседа - воздушный пузырь, зависший в открытом космосе. Небытие в небытии. Мастер начал первым.
- Понимаешь, в чем дело... Она ушла. Ушла, а я остался один в пустой комнате, где тишина звенит как хрустальная люстра, замершая в своем затяжном падении... Иногда я смотрю на нее и удивляюсь тому, что она еще держится на такой тонкой цепи, когда воздух так тяжел. Даже лак старой мебели блестит сильнее под этим давлением. Хочется открыть окно, или хотя бы форточку, но сама мысль о том, что вонючая серость улицы ворвется и обоснуется здесь, наполняет мое сердце ужасом. Нигде нет такого воздуха, как у меня - тяжелого как ртуть, и блестящего как фольга...
... А Она все равно ушла. Это моя вина. Я слишком привык к ней, избаловал ее своей верой. В тот день, за окном, в раскаленном медном котле августа неспешно пролетал первый осенний листок. На фоне голубой радужки ока небес, в беспощадных лучах его зрачка золотым песком переливалась пыль, то сонным вихрем взмывая вверх, то замирая в безысходности летней лени. Пыль. Обычная уличная пыль. Через стекла моего дома даже она казалась красивой. Пыль. Все пыль. Которой не место здесь. И Ей не место. Вот она и ушла. Не для нее алмазный глянец зеркал и инструментальное эхо шагов. Камертонный звон черного янтаря о серебро. Ледяная геометрия слов и шахматные беседы, где нежный взгляд из-под длинных ресниц - обманный выпад, а душевный порыв - лишь очередной ход в многоступенчатой комбинации. Но она умела любить. А потом забыла, как это делать. Вот и ушла...