Еще живой!
Васька, отчаянно и безуспешно пытающийся вылезть из-под горы трупов, подробностей знать не мог. Он уже сомневался, что и впрямь слышал земное дрожание: может, это в ушах отдавалась кровь от натуги, может, колотилось от подступающей горячки сердце; а придавленные чем-то ноги вовсе огнем горели, хуже, чем ножом режут!
Рванувшись из последних сил, Васька от невыносимой боли потерял сознание, и уже не видел, как над ним склонились конники в припорошенных белым шлемах.
Конники в припорошенных белым шлемах показались перед казачьими дозорами Мамантова уже на третий день от перехода Днепра. Люто, грязно выругался «Дракон Крымский»: он-то рассчитывал встретить большевицкие разъезды севернее и восточнее, где-нибудь между Полтавой и Миргородом, но задержался из-за неожиданно упорной обороны Кременчуга.
На первый взгляд, никакой надежды гарнизону в Кременчуге не осталось. Врангель со своими тридцатью тысячами, поддержаный «царь-атаманом» Григорьевым, уничтожал гетманскую власть и «самостийность» на правом, «ляшском», берегу. Сечевики Петлюры подступили к самому Киеву, трясли гетманскую власть как гнилую грушу. Сам Скоропадский, не будь осел, сгреб остатки казны и сбежал не то в Париж, не то в Берлин, тут слухи различались.
А вот слухи о судьбе Херсона и Каховки не расходились ни на волос: милость божия, как и раньше, на стороне больших батальонов. Гетманцы и, внезапно, петлюровцы храбро встали насмерть по городским окраинам, отложив даже важнейший вопрос: на чьем языке заседать Раде?
Копать окопы в промерзшей земле не пытались, да и некому оказалось, и нечем. Кременчуг сам на левом берегу Днепра, на правом берегу только Крюков. Его-то и приходилось держать, чтобы защитить переправы. Жители Кременчуга пожертвовали на оборону изрядную горку бумажных гривен, серебряный поднос и хорошую меховую шубу, ношеную совсем чуть-чуть; но только на фронт никто из них не пошел. В европейской державе, господа, защитой должны заниматься профессионалы!
Что ж, немногие не разбежавшиеся профессионалы наскоро завалили улицы Крюкова баррикадами, оборудовали пулеметные точки на звонницах монастырей, посадили, где смогли, наблюдателей — и успели еще запеть гимн для поднятия боевого духа. Правда, слов почти никто не знал, да и петь на холодном ветру, перед развертывающимися в боевую линию танками «Крымского Дракона», дано не всякому.
Танки дошли до самых окраин, белогвардейская пехота от них не отставала. Каждый знал, что отставшего или раненого благодарные за Херсон селяне ночью растянут по косточкам живого; так лучше уж — сразу. Патронов крымцы имели покамест вдосталь, да ведь впереди Москва. Надо же что-то и большевикам приберечь. Так что цепи продвигались в угрюмой тишине, пока не застучали с колоколен петлюровские пулеметы, и пока не захлопали ответно штурмовые короткоствольные двухдюймовки английских «ромбов».
Через жуткие пять минут белые цепи по колено в снегу добежали вплотную и взяли баррикады на штык. Среди гайдамаков по всей линии раздалось:
— Паны-братья, они мертвяков перед собой гонят! Я в него четыре пули подряд, а он все шагает!
— Христом-богом клянусь, правда! Вон, гляди, кишки подобрал и бежит в атаку!
— Тикаем, хлопцы!
Коричневые баночки из немецких запасов хорошо сделали свое дело: не чувствующие боли штурмовики с криво нашитой где попало «мертвой головой» выбили гетманцев из наваленных шкафов-комодов первой линии.
А на второй линии всех беляков покосили удачно поставленные в подвалах пулеметы. Кто-то у петлюровцев еще помнил Германскую войну, грамотно расчертил сектора обстрела; одурманеные же кокаином штурмовики не отступали, так и перли напролом, пока их не расстреляли буквально всех.
Но, пока добивали несгибаемый первый эшелон, за окраины зацепился второй. Командир штурмовой группы огнеметчиков, прапорщик Смоленцев, вытянув из кобуры доставшийся от полковника револьвер, с дурной лихостью зашагал прямо по середине улицы, по брусчатке. Остолбенев от подобного нахальства, пулеметчики прозевали драгоценные секунды; затем подвальные окна затопил огонь. Огнеметная команда вынесла несколько точек, а пехота тотчас расширила дыру в обороне.
На улицы Крюкова ворвалась и рассыпалась по ним бесстрашная кубанская конница, и повис над правобережьем визг Дикой Дивизии.
— Уж если разбойнику Григорьеву обещали Андрея, такому герою, как вы, ордена пожалеть — меня в штабе не поймут-с. Вы же прорыв обеспечили, практически в один день город взяли… — после боя сказал Вениамину командир полка; Венька что-то нетвердо помнил его имя. Пробормотал: