— Помнит ли ваше высокопревосходительство слова посланника Франции Мориса Палеолога, из выкраденного чекистами дневника? Их даже поганые большевики уже пропечатали во всех газетах. Француз так и написал: «Россия одна из самых отсталых стран в свете: на 180 мил. жителей 150 мил. неграмотных. А все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные; это сливки и цвет человечества.» Так-то нас трактует цивилизованный мир. И, сколь мы ни унижайся, мы для них поставщики пушечного мяса. Так долой ханжеские фиговые листки. Пусть не лезут к нам на задний двор. Атаман Григорьев прав! Да, прав! У трех четвертей Совнаркома еврейские фамилии. Каждый второй комиссар на нашем пути кудрявый и крючконосый.
Врангель только выругался и махнул рукой: командование требовало от него Канев, а поход и вовсе имел конечной целью Москву. Черт с ним, с Григорьевым, пускай тешится, лишь бы исправно давал фураж лошадям и еду людям.
Так что теперь за перевоз на ту сторону Днепра легко было получить хоть золото, хоть женщину, хоть что угодно вообще. Странное дело, команда огнеметчиков почему-то не пошла в загул, хотя трофеев им не жалели. После звенящей ледяной «пулеметен-штрассе», после выкипающей на глазах крови, лопающихся в диком огне камней — все казалось ненастоящим, неправильным, да и попросту глупым. Так что, занявши вагон, огнеметчики просто допили водку и спали до самой выгрузки. Похмеляться Вениамин запретил: злее будут, когда выскочат.
Вышли, построились, поправляя на себе тяжелую сбрую. Защелкивали на товарищах подвесные ремни с баллонами — за спиной, где те не дотягивались. Словно девушки с порнографической открытки, поправляющие лифчики друг на дружке, думал поручик. Обгадили снег на обочинах. Наконец, разобрались и неровной колонной двинулись на город.
Канев сопротивляться не стал, но на милость белой армии не полагался также. Обыватели попрятались и разбежались кто куда. Злые, как дьяволы, маршировали походники по безлюдным гулким улицам. Переправы через Днепр даже не минировали, бросили так. Водонапорные башни на станциях без отопления замерзли, трубы и краны разорвало. На левом берегу походники начали стрелять по уцелевшим стеклам, по кошкам и собакам, выпуская не пригодившуюся предбоевую злобу. Кто-то бросил гранату в окно; бог весть, пришлась она по людям или хлопнула впустую. Унтер-офицер занес было руку для подзатыльника: ты что, дурень, боеприпас тратишь? Но пригляделся к почти вертикальным от кокаина зрачкам бомбиста и отступился с матом.
В конце концов, полки промаршировали через Канев на большевицкий берег — он даже назывался Левый. Теперь следовало дожидаться приближающегося с запада конного корпуса Врангеля, а с юга, уже по левому берегу — Мамантова.
Распихав личный состав по хатам брошенной деревни, командиры собрались в селькой школе, назначенной штабом.
— Господа! — начал показывать на карте командир полка. — Нам следует оставить завесу от возможного движения большевиков с севера…
Тут у Веньки в глазах потемнело; привидевшийся батя укоризнено покачал головой: «С варнаками связался, сын. Зелье глотаешь. Разве с такими людишками добра дойдешь?»
А потом здание школы и все хаты вокруг подскочили, провернулись в воздухе, рассыпаясь на кучу планок и глины, и осыпались, погребая под собой бестолково мечущуюся пехоту.
Накатившего через несколько секунд грохота морских пушек Венька уже не услышал. Просто было черным-черно, и было так долго-долго, всегда-всегда. Потом кто-то рванул за плечо, вырвал из блаженной теплой черноты в ледяную боль. Венька окончательно потерял сознание и уже не услышал, как матерятся над ним люди в припорошенных снегом шлемах.
Люди в припорошенных снегом шлемах завели авангард Улагая под пулеметы; но пулеметов оказалось всего пять-шесть. Очевидно, ловушку настораживали на сотню Дикой Дивизии или отряд флангового охранения. Дивизия Улагая изрубила так и не побежавших краснюков прямо на позициях. Но тут из-за холмов выкатились ровной рысью плотные массы конных, знакомых еще по Кубани, взлетели шашки, закувыркались гранаты, поднялся с обеих сторон поля густой мат — и понял Улагай, а потом и сам генерал Мамантов, что ловушку настораживали совсем не на отбившийся от своих полк.
Ловчить и маневрировать сделалось никак: большевики прижали змею Похода к плавням и давили, давили, многотысячной конной массой гнали на слабый у берега лед. По конной лаве стоило бы сперва ударить пулеметами, накрыть шрапнелью. Но ярость всклубилась от копыт, захлестнула поле, багровым затянула глаза. Не то, что шашками — зубами бы рвали наконец-то увиденного воочию врага. С обеих сторон быстро расстреляли патроны в пистолетах и винтовках. Подскочившие на удар шашкой противники не дали перезарядиться. Опрокидывались красные и белые тачанки, замолкали пулеметы. Опустили руки расчеты трехдюймовых полковушек: в сцепившейся массе чужие ничем не отличались от своих.