— Ну так что?
— Ну так вот что, — Семен опять развернул блокнот. Васька отсюда видел, что листы из отличной белой бумаги, карандаш оставлял на них четкую линию, приятную и неожиданно радующую глаз. Или это уже ударила в голову казацкая «старка»?
— Расскажи мне для протокола…
Как же оно шарахнуло! Семен чуть со стула не упал! Стекла рванулись, что кони из упряжки, верхнее правое треснуло.
— Пристрелялись, жабы, — довольно сказал Каретник. — Сейчас как начнут залпами жарить — конец Врангелю. Проломят фронт у Василькова, зайдут на Канев со спины, и не помогут Врангелю взорванные мосты. Точно амба!
— Еще прежде того стеклам нашим амба! — проворчал Доктор. — Давайте-ка, помогите мне, не то ночью замерзнем.
Ваське сунули в руки миску с теплой водой, куда Семен и Доктор окунали бумажные полосы, а потом крест-накрест лепили их на стекла. Затем они перебежали в соседнюю комнату и вернулись — уже оба — ко второму залпу.
Доктор сел на один стул, Семен пристроился на втором.
— А что за жабы?
— А это «Большевицкие Жабы». То есть, Брянская Железнодорожная Бригада, «БЖБ». Это, Василий, истинные черти, — Семен с видимым удовольствием набросал силуэт броневагона. — До того лютые, что им даже винтовки не выдают.
— Позвольте, — Доктор потер подбородок, — когда они ехали через Дарницкий мост, я видел у бойцов оружие.
Семен помахал рукой:
— Ну разве «Федор» оружие! Только и разговоров, что скорострелка. Пуля легонькая, дальность всего полтораста саженей, патронов не напасешься таскать. Вот «Максим» — это оружие. Верста не великая дистанция. А немецкий «маузер», который винтовка, так и вовсе на две версты бьет.
Доктор не уступил:
— А пушечки эти вот на сколько верст?
Семен поднял руки:
— Сдаюсь, доктор. Умыли. Морские пушки, почти на пятнадцать верст. Полный день пешего ходу. Во, еще залп!
Второй залп ощущался уже как-то полегче: или оттого, что ждали, или окна уже заклеили, прекратили противный дребезг.
— Первая колом, вторая соколом, — хмыкнул Семен. — Вот что, Василий сын Ильич. Выхода у тебя два. Либо в мечту, либо в смерть. Понял?
То ли горела в брюхе казацкая водка с порохом, то ли в самом деле отступила болезнь — Василий все понимал превосходно.
Семен говорил медленно, с расстановкой:
— Ты себя хоронить не спеши. Ты поверь, что найдется много желающих и помимо тебя. Это прежде у безногих был один путь: на обочину, с протянутой рукой. А нынче техника развивается. Шофер сам не двигается, он машиной правит. И машинист. И даже пилот аэроплана.
— Скажете тоже, — помотал Васька головой, — куда в самолет безногому?
Семен перелистнул блокнот и вытащил из него пожелтевшую газету. Осторожно разложил прямо на постели:
— Вот. Александр Николаевич Прокофьев-Северский. Родился в Тифлисе. Васька, он тебя всего на шесть лет старше. Ну, может, на семь, если ты не второго года, а третьего. Отец его мирной профессии, на театрах играл. В этой, как ее, опере, пел. Тоже мне, занятие для мужчины… Зато сын выучился на пилота. Второго июля пятнадцатого, над Рижским заливом, при атаке… Так, тут неразборчиво, но смысл понятный: сбили. Машина ударилась о волны. Механик погиб, а летчик был тяжело ранен. Отрезали ему правую ногу, в общем.
Семен замолчал. Васька смотрел на желтую газету. Смотри не смотри — что поменяется? Ноги обратно не прирастут!
Ударил третий залп — мощно, победно, уверенно.
— Начнешь себя жалеть — здесь и конец тебе, Василий. — Каретник вздохнул, ведя пожелтевшим от пороха и табака пальцем по таким же желтым строчкам:
— … Работал в должности наблюдателя за постройкой и испытанием гидросамолетов. А тут и без ног можно, только голова ученая нужна. Голову тебе не отрезали, а, Васька?
Васька помотал не отрезанной головой. Почему-то не получалось плакать.
— … Предложил проект гидросамолета. На пробных вылетах, которые он проводил сам, его увидел император Николай Второй и, потрясенный мужеством, разрешил Прокофьеву-Северскому летать на боевых самолетах.
— А где он сейчас?
— Дошла весточка, что видели его в Сибири.
— У него только правой ноги не было, а у меня обеих.
— Так ведь он колчаковский. А ты… — Семен замялся, но сообразил, что сказать:
— А ты свой собственный. Нынче не царское время, и «кухаркиных детей» в университеты допускают. Мы же за это именно и воюем. Так что ты сам решай — лежать и напиваться, либо стоять и не сдаваться. Во. Почти стихи, верно, доктор?