— Военным судом Первой Конной Армии установлено, что В.П. Смоленцев, поручик огнеметной команды корпуса Слащева Добровольческой Армии, военных преступлений в полосе Первой Армии не совершал. Поручика Смоленцева В.П. направить в обменный фонд пленных.
Свернул бумагу, сунул ее Веньке в руки:
— Держи… Мостовик-огнеметчик… Врангель наших в плен брать не велит, не на кого тебя менять. Будешь теперь сидеть черт знает сколько на баланде с рыбными костями.
Прежде, чем багровый от волнения Венька нашел слова, вбежал посыльный с криком:
— Товарищ Лавренев! Где Лавренев?
— Я Лавренев, — развернулся Борис. — Что голосишь?
— Товарищ комбат, не признал вас без усов! — посыльный взял фуражку на правый локоть, вытянулся и щелкнул каблуками:
— Убили, значит, Фердинанда-то нашего. Два дня назад осколок в рубку прошел. И Фердинанда Карловича, и начарта, Яна-латыша. Товарищ Лавренев, экипаж бепо «Мордор» вас на командование выдвинул, а штабарм сегодня утвердил. Экипаж меня направил делегатом. Узнать, как ваше здоровье и когда сможете вступить в командование? А то пришлют кого из Москвы, не приводи господь, золотопогонника.
— Я и сам бывший золотопогонник, не забыл?
Посыльный — квадратный, усатый, с темным южным лицом, в мелких крапинках от близко горевшего пороха — переступил с ноги на ногу, огладил серую шинель с черными застежками- «разговорами»:
— Вы золотопогонник бывший, а то же пришлют будущего, понимаете?
— Ну добро. Видишь, уже хожу, хоть и с палкой. Проводи к доктору, спросим, когда меня выписать можно… Товарищ комиссар, тут все?
— Протокол заседания партийной тройки подпишите, — вздохнул чекист, поворачиваясь уже к своему вошедшему бойцу. — Поручик, вот вам принесли конверт. Подписывайте, заклеивайте и давайте сюда. Мы через азовских контрабандистов передадим, не первый раз…
Вениамин вложил отчаянно сумбурное письмо в конверт, надписал несложный адрес — «на деревню девушке», право слово! — закрыл клапан. Как до войны, сейчас еще марки купить предложат.
Чекист нагрел на спичке сургучную палочку, заклеил письмо тугой пахучей каплей, в которую с очевидным ехидством вбил штамп: «Особый Отдел 1 К.А. Р.С.Ф.С.Р», после чего смахнул письмо в открытый верхний ящик стола.
— Боец, поручика ведите на пересылку. Товарищ Лавренев, протокол подписали? Освобождайте канцелярию, и так дышать нечем.
Вышли на воздух; Веньку отвели к таким же оборванцам из ДобрАрмии, где знакомых не нашлось. Когда красноармейцы откопали его под завалами, погоны золотые сорвали, с откровенной злобой выкинули в лужу. Но положенное число звездочек нарисовали прямо на ткани черным химическим карандашом, приговаривая: «Начнешь бузить, ножом вырежем». Контуженный Венька ничего тогда не запомнил, а вспомнил угрозу только сейчас. У заговорившего с ним штабс-капитана выжженые на коже звездочки просвечивали сквозь дыры ветхой гимнастерки. Рослый, слегка сутулящийся, как все сильные люди, штабс-капитан с нечесаной пшеничного цвета гривой и такими же «панскими» усами, спросил:
— Откуда, поручик?
— Слащев. Кременчуг, — успел сказать Венька. Тут же конвойный ткнул его без особой злобы кулаком под лопатку:
— Разговоры отставить! Сесть!
Штабс подвинулся, и Венька уселся на сырое бревно, кутаясь в обрывки кителя. Ветер тянул на удивление теплый. Неужели весна? Сколько же он провалялся?
А, плевать. Главное — он все-таки написал письмо. Странные люди большевики. Убить готовы, руки не подают, но письмо доставить согласны… Война войной, а жизнь…
Венька не запомнил, когда пришли подводы. Пленников покормили жидко сваренным пшеном. Все так же без лишней злобы распихали по двое-четверо на телегу. Ленивые тычки конвоя подсказали Веньке, что красные побеждают, а от побед радостные и вымещать на пленниках злобу им не нужно.
На телеге Вениамин оказался с тем самым штабс-капитаном, и первое, что спросил клейменый:
— Поручик, вы давали слово не убегать?
— У меня и не спрашивали, — удивился Венька. — Да и куда тут по зиме, я даже числа не знаю. Провалялся контуженным бог весть, сколько. Где фронт, не знаю. Где юг, по солнцу видно, только у нас одежонка не для зимней ночи.
— Оно и понятно, — прошептал капитан, — это нарочно так устроено. Скажите, в случае возможности… Я могу на вас полагаться?
Вениамин задумался. В самом-то деле, большевики ни подписку не потребовали, ни устным обещанием не заручились.