— Вовсе без армии невозможно, вы правы, дядя. Но и армия, поссорившая нас со всеми соседями, более вредит нам, чем защищает. В конце-то концов, соберите всю взрывчатку Арсенала и перережьте Перекоп, Гнилое Море и Стрелку большим рвом. Держаться за укреплением не нужно много хороших войск. Но нет! Генерал Никольский и вы все даже не желаете обсуждать оборону. При моем приходе вы обсуждали новый Поход — а кому в него идти? Вот почему я высказала свое мнение так… Радикально.
В наступившей тишине вошли четыре служителя и угрюмо вынесли кресло с покойником, точно как четыре капитана в последней сцене «Гамлета».
— И что же теперь будет? — совершенно по-детски спросил блестящий оратор и умница, премьер Кривошеин.
Великий Князь посмотрел на министра иностранных дел Струве. Тот угрюмо кивнул. Точно так же кивнули прочие министры, один лишь Налбандов так и сидел в прострации, разглядывая записную книжку — сосед его, законник Таманцев, усмехнулся, видя, что армянин держит книжку вверх ногами.
Тогда Великий Князь перевел взгляд и бестрепетно встретил немой вопрос Татьяны согласием:
— Что ж, ваша точка зрения победила. Теперь будет мир.
Желательно, весь
Мир обрушился внезапно, как сугроб с крыши. Только что вся Сибирь искрилась белым-белым снегом, конфеты-бараночки, словно лебеди, саночки… Как вдруг запарило, поползло белое пуховое одеяло, ссыпалось по скату в самую грязь. И открылось под ним все красное, где щедро накатанное суриком по кровельному железу — а где кровь. Не зря еще поляне и древляне называли железо и кровь одним словом: «руда».
Предали Колчака британцы, уже не посылали ему вооружения и снаряжения. Сперва суетились всевозможные контрабандисты, поднимая за патрон или второсортный пехотный ранец «десять концов», то бишь, вдесятеро от цены Королевского Арсенала. Но с уходом белочехов пропала надежда на русское золото, померк таинственный полусвет в подвалах Омского банка — перестали контрабандисты подставлять голову за босый хвост, перестали возить патроны. Отвернулись манерные французы, незаметно исчезли серьезные японцы, прихватив с собой решительно все, что поместилось в товарные вагоны и потом в пароходы.
А с приходом весны сибирские мужики вскрыли все захоронки. Угрюмо огрызаясь на плачущих жен, вычистили, забили порохом и свинцом одностволки, помнящие еще английский десант на Петропавловск-Камчатский. Никогда в Сибири не водилось помещиков, крестьяне тут все считались государственными.
Но вот сгинул государь!
Сибирь никак не верила, что Николай Романов улетел в Ливадию — прежде всего потому, что не верила в цеппелины, в самую возможность человека летать по небу, аки посуху. Так что сгинул государь; если даже печатают в газетах, что сидит он в Ливадии — то подменыш сидит, выношенный подмышкой седьмым сыном седьмого сына из яйца черной курицы!
Сгинул государь, и, стало быть, господь — жестокий и грозный Христос двоеперстников — за муки столетние, за твердость в вере, помиловал, освободил крестьян государевых, и стали те нынче свои собственные.
Никакие расстрелы не оскорбляли сибирцев сильнее, чем поротые шомполами по приказу Колчака задницы. С весенним половодьем захлопали ружья, закувыркались из седел курьеры Верховного Правителя, заполыхали лучшие избы в селах, где стояли на квартирах офицеры или мрачные забайкальские казаки. Двери обычно подпирали бревном, а любого, высунувшегося в окно, встречал нестройный залп.
Из уст в уста сибиряки передавали, что нашлась управа на барскую силу. Что «черный князь», мужицкий князь Петр Александров Кропоткин, в первый день весны дописал, наконец, «голубиную книгу». А в книге той все-все обсказано: и как разбить мироедов, и как устроить новый мир, мир сказочной страны Беловодье. Кто книгу видел, тот поправлял: не Петр Кропоткин, а Дальгиз; и не голубиная книга, а просто в голубой обложке. Но всякий знал, что волшебная вещь дается только под зарок и силу имеет лишь до соблюдения зарока; вот и пришлось Петру Кропоткину назваться диковинным именем. Кто понял, тот и понял, а кто не понял, тому и знать не надо.
В апреле, когда земля хоть немного просохла, на всех волжских мостах застонали рельсы: за Урал сплошным потоком шли бронепоезда. Открывала стальную реку Брянская Железнодорожная Бригада. Затем шла Московская Железнодорожная Дивизия из двух бригад: Первой Пролетарской и Второй Ударной Моссовета. Наконец, Путиловский Железнодорожный Корпус из трех дивизий, каждая по две бригады.