Вот почему на каждом фронте у красных собралась китайская часть: большевики всего лишь считали косоглазых людьми. На Южном Фронте у китайцев даже появился собственный боевой клич: месть за расстреляных в Мелитополе китайских землекопов — с женщинами и детьми примерно пятьдесят человек.
Вот почему сейчас из окопов с хриплым нечленораздельным ревом полезли косоглазые черти, заорали: «Фу-чоу!» — «Месть!» — и, не дожидаясь пулеметов, игнорируя приказы и увещевания, стоптав даже китайскую дисциплину, побежали прямо на ровные ряды лучших в Добровольческой Армии «цветных» полков.
Есть на свете вещи пострашнее штыковой атаки русской пехоты. Просто мало кто их видел, и уж вовсе никто не может о таком внятно рассказать. Схлестнулись две волны посреди нейтральной полосы; полетели вырванные штыками кишки, брызнули под прикладами зубы и глаза, повисла в воздухе красная пыль — кровь от выстрелов с полушага в упор!
Не за ордена ударили в штыки малорослые китайцы, и не от страха чеканили шаг «цветные» полки.
Офицеры видели в сером небе столичное прошлое, вспоминали кто битые «у Данона» фужеры, кто — тихую радость от подаренных девушке конфет. Красные стерли все это, заменили угловатым, промышленным. Самую русскую речь сломали корявым «РКПП”- «РСФСР» — «ЧК» — «наркомпрод», прости господи, «хренвамснаб». В начале похода еще верилось: перебьем красных, Москву возьмем, все вернется! А как истаяла надежда на победу, осталось в багровом тумане штыковой свалки одно лишь слово — убить.
Китайцы вспоминали свое. Красноармеец с той самой петроградской конфетной фабрики, где убитый им офицер покупал конфеты, видел в сером небе лицо женщины, и та спрашивала:
— Что ты здесь делаешь, ходя?
— Охраняю завод.
— Зачем же ты его охраняешь? Разве он твой?
— Мой. Твой. Всего народа.
— Вот это правильный разговор, — сказала женщина. — Желаю тебе хорошего дежурства, товарищ…
За то, чтобы называться «товарищем», а не «ходя» или «кули», Сан Тан-фан тогда пошел на фронт, а сейчас медленно погружался в грязь, фонтанируя развороченным легким, и таяло над ним серое небо, и в небе кричали: «Чипай байяньлан!» — то бишь, «бей белоглазых волков!» — и красивого лейтенанта-дроздовца в новенькой форме подняли сразу на четыре штыка.
Набрав разбег, в схватку вломились корниловцы — судьба и тут обманула, подставив под честную сталь не проклятых большевиков, не красную сволочь, а какую-то китайскую мелкоту. Ну так нечего сдерживать руку — бей! Ура!
Малорослые китайцы разлетались кеглями, валились комками тряпок, ничем уже не напоминавшими человека — но не бежали. Все они остались там, перед окопами, а «цветные» полки, которым двести китайцев тоже обошлись недешево, выровняли поредевшие цепи. Затем, не помышляя отступать, все тем же чеканным шагом, не ускоряясь и не медля, двинулись дальше.
— Красиво идут, — сказал один из пулеметчиков.
— Красиво, — сплюнул второй. — А все равно сволота.
Тут по цепи прошелестело: «пли!» — и застрекотала машинка, и захлопали «пачками» винтовки — а белые все так же мерно шли, смыкая ряды, падая поодиночке и взводами, постепенно уходя в никуда, в размешанную атакой китайцев грязь.
До красных траншей не дошел никто. Генерал Кутепов шагал впереди цепей, в белой фуражке с черным околышем, под черными же «марковскими» погонами. Пуля крупнокалиберного «шварцлозе» снесла ему голову, сохранив увешанный наградами мундир. В Москву полетела телеграмма: «На поле боя найден безголовый генерал» — и под этим обидным прозванием вошел в историю не опозоривший себя бегством Кутепов.
Мстить выскочившим из кольца казакам за обиду Первой Конной взялся лично Буденный. Да не один, а с друзьями. Друзей, по перенятому обычаю китайских интербригад, собралось три корпуса: Тюленева, Городовикова, Апанасенко. В небе постоянно жужжали аэропланы красных, до апреля их успели наклепать больше десятка. А всякий волк знает, что в степи никуда не уйти от самолета.
Настало утро середины весны, и перед корпусом Улагая весь горизонт заслонили черные анархистские знамена. Встающее солнце протянуло к остатку Зимнего Похода длиннющие тени от конницы Семена Каретника, наложило черные метки на кубанцев, исказило предощущением гибели даже непроницаемые до сих пор лица ингушей, черкесов и дагестанцев Дикой Дивизии.
Без команды развернулись оставшиеся четыре тысячи широко, в лаву. Всякий конник знает простой и гибельный для противника разреженный строй, знает уже полторы тысячи лет, еще от первых сарматских кочевий. Любой враг, попавший в неплотную массу конников, тонет в лаве, как в болоте, обретает противника со всех сторон, и никакое сабельное мастерство тут не спасает от пики в спину или сунутого в бок изогнутого засапожного ножа.