Пехоте же, вставшей на свою беду перед лавой, не поможет никакая стрельба залпами. Всадники слишком быстры, и достаточно широки промежутки в строю. Неважно, попадет стрелок или промахнется первым выстрелом — второго сделать не успеет. Ныряй на дно траншеи, вжимайся в грязь и молись, чтобы не достала казачья пика, не вбила ребра в позвоночный столб.
Строиться клином против огнестрела бесполезно, так что лава оставалась для Улагая последней надеждой. Без криков — настолько великое отчаяние покрыло то безымянное поле — Зимний Поход покатился шагом, потом рысью, потом сорвались кони в галоп, чувствуя злобу и страх седоков!
Конница под черными знаменами останавливать казаков не стала, раскатившись быстро на обе стороны. Полковник Улагай еще успел подумать: «Боятся, гады. Проскочим!» Но за спинами конных анархистов открылась ровная цепь бронемашин, засверкали на башнях знакомые до боли огоньки. Сломанными игрушками полетели на жирный чернозем казаки, страшно, детскими голосами, заплакали брызжущие кровью кони, покатились бочонки косматых папах, влипая в липкую грязь, парящую сладким, красным.
На флангах еще рвали поводья, поворачивая лошадей на обе стороны, еще не все упали стяги. Еще какие-то эскадроны надеялись проскочить мимо цепочки бронемашин и достать хоть кого-нибудь напоследок шашкой. А полковник Улагай — задолго до того, как накатили со спины обвешанные бронепластинами буденновцы, задолго до того, как вслед разбегающимся казакам полетели с аэроплана красные ракеты — полковник Улагай уже понял: вот где конец Зимнего Похода, вот в этой теплой, доброй земле им теперь лежать… Оставшиеся без мужиков городки со станицами заберут жидокомиссары, и не станет на земле больше самого имени кубанского казачества!
Стиснул зубы полковник, и вынес его конь в сторону от пулеметов, и грудью ударился о здоровенного вороного; как скала, оказался тот жеребец, и отлетел полковник на пять шагов, загребая полные ладони черной земли. А когда поднялся, то зарубил его Семен Каретник драгоценной «панской» саблей, из того еще шатра с черепами. Рубанул крепко, до зубов развалил умную полковничью голову. Расшатал саблю, выдернул и поехал себе; и долго-долго еще на том безымянном поле густо и щедро поднималась трава, высокий и крепкий колос выгоняла пшеница.
Так закончился Зимний Поход, и так наступил на южной границе мир.
Мир наступил и на северном краю тоже. Архангельский анклав белых частью сумел вщемиться на отходящие в Лондон пароходы — частью перестрелялся, не чая пощады за концлагерь Мудьюг. Вышли красные полки на берег Белого моря, и кто-то сгоряча предложил переименовать его на картах, как от века поморы звали — «Дышащее», чтобы даже имени белого не осталось.
Пока Совнарком обсуждал и все же отклонил предложение, эстонцы повязали корпус Юденича, интернировали самого толстяка-генерала и едва не выдали связанным в Москву. Да спохватился кто-то, что и с Европой придется дела вести, а в ней сейчас русских офицеров и просто влиятельных людей как бы не больше, чем в самой России. Поэтому Юденича без лишнего шума вывезли в Финляндию. Москва же в обмен признала независимость Эстонии с Латвией. Так мир пришел и на берега Балтики.
Южнее Балтики начинался Западный Фронт, на котором — в отличие от Южного Восточного, Туркестанского, Закавказского, Северного и Северо-Западного — Советская Республика не воевала.
Как так? Там же панская Польша!
Панская Польша на середину одна тысяча девятьсот восемнадцатого еще только рождалась в муках. Литвой и Белоруссией на тот момент владели немцы, а как осенью они двинули домой, «нах фатерлянд», по их следам освободившиеся города практически без боя занимали красные отряды, образуя Литовско-Белорусскую Советскую Республику.
Поскольку наркомат информатики, хоть и через пень-колоду, но уже тогда работал, постольку все действия Совнаркома приобрели некую, пусть и минимальную, но все же осмысленность и предусмотрительность — хотя бы на один-два хода вперед. У той самой линии, что потом на Версальских переговорах о послевоенных границах назовут «Линия Керзона», большевики остановились. Польшу такой расклад вполне устраивал, «начальник государства» Пилсудский именно это сразу Москве и предлагал. Но в исходном варианте истории Москва решила, что Тухачевский справится: «Даешь Варшаву! Дай Берлин!» и послала Пилсудского лесом. Увы, Тухачевский справился так, что не только Варшавы не взял, но упустил Вильно, едва не отдав Минск.