Вот как все перемешано, и вот почему так сложно вмешиваться в историю. Крайне трудно предусмотреть не то, чтобы все — а хотя бы крупнейшие, страшнейшие последствия самого простенького шага.
Итак, делегаты вошли в зеркальную галерею — при Людовике она служила всего лишь для перехода из апартаментов короля в апартаменты королевы. Длиной семьдесят три метра, шириной десять и высотой столько же, галерея закрывалась полуцилиндрическим потолком. Из-под красного свода на высоту двух-трех ростов человека свешивались хрустальные люстры: словно диковинные пауки на сияющих нитях тоже спустились поинтересоваться, кому там отпишут вольный Данциг, а кому Эльзас, Лотарингию, провинцию Шаньси, Дарданеллы и регион Банат.
Вдоль галереи выставили в два ряда столы для делегатов, на столиках разместили флажки наций. Больше двух третей наций оказалось новых, словарям неизвестных, эти флажки нарисовали гуашью от руки. Вторым рядом, вперемежку с бронзовыми неодетыми нимфами-держательницами свечей, поставили стулья для тех самых переводчиков, которым отпечатанная книжка здорово упростила работу. Делегаты и набившиеся в зал репортеры таращились на раззолоченные стены, на уставленные золотыми же статуями ниши, на безукоризненные мраморные копии лучших древнегреческих оригиналов и на работы великих французов, на бронзовых неодетых нимф, до блеска натертых дворцовыми служителями.
Рассаживались почти час; за громадными окнами посветлело: разгоралось летнее утро. Фасад галереи выходил на темную, холодную северо-западную сторону, вот потому-то во времена мушкетеров архитектор и выдумал поставить большие зеркала. Сейчас это пригодилось: прямые солнечные лучи не слепили ни собравшихся, ни фотографов.
Выступили великие творцы послевоенного мира, вознагражденные горячими апплодисментами; речь каждого длилась непривычно краткие полчаса, собравшиеся не успели проголодаться толком.
Чисто для видимости всеобщего участия, решено было дать по десяти минут каждой из делегаций. Здесь снова проявилась хватка Черчилля: он, оказывается, успел еще и договориться с кем-то, что от всей доброй двадцатки социалистических республик выступит единственный оратор. А кому не понравится — пускай молча радуется, что вообще допущен рядом с великими делами постоять.
Предложение Черчилля позволяло выслушать все заготовленные речи в один день, и потому его радостно приняли. Время шло, народы тщетно дожидались уменьшения налогов; за что воевали, в конце-то концов? Лишнего дня никто не желал терять, поэтому живо проголосовали «за» и перешли к ораторам европейских стран.
Выслушали финнов, шведов, датчан и эстонцев, и пламенных поляков. А потом и обиженную на пренебрежение Бразилию, и Мексику, и блистательную румынскую королеву, и лаконичных японцев, и Великого Князя Александра Михайловича от Крыма, и чехов, и хорватов, и бельгийцев, и голландцев, испанцев, португальцев, Андорру, Монако, Люксембург, Лихтейнштейн, Ватикан, и иже, и паки…
Солнце заметно перешло к западу, заблистали пруды знаменитого Версальского парка, воздух же под высоченными потолками оставался по-прежнему свеж. При Людовике не умели производить вытяжных вентиляторов, но что теплый выдох собирается под потолком, архитекторы понимали уже тогда, и высотой залов обеспечивали возможность всему королевскому двору танцевать ночь напролет.
Сейчас никто не танцевал, но потели в напряжении буквально все. Легендарную воду «Перрье», подаваемую служителями, пили бессчетно. Лучшие костюмы промокли под мышками, на спинах — словно бы тут грузили уголь, а не слушали речи да перелистывали статьи договора.
Наконец, когда квадраты света из окон уже порозовели, когда летний теплый закат решительно вступал в свои права, дошла очередь и до красных делегаций. От Приазовья прибыли всего-то три человека, и то из них Сашко Лепетченко адъютант, носитель папки с бумагами. Вот Приазовью, как самому незначительному, и доверили высказаться «за всех». Да еще издевательски задвинули на самый конец совещания, когда репортеры уже устанут, заскучают, разойдутся и вслушиваться в агитацию не осилят.
Вопреки ожиданиям, заговорил не идеолог Аршинов, но практик Махно:
— Дамы, господа, товарищи, и все прочие, собравшиеся сегодня здесь, в зале! Ознакомившись с проектом устава Лиги Наций и текстом договора вообще… Вы любезно дали мне время хорошо его изучить, благодарю!