Люди засопели. Соглашаться не хотелось. Но военные вчера больно уж хмуро смотрели на снятые с испытаний красивые стремительные корпуса.
— Коробка, — фыркнул Гротте. — Квадратиш, практиш, гут?
Корабельщик без улыбки кивнул:
— К тому же, вся техника на одном и том же моторе. Просто у танков мотор шесть-восемь цилиндров, а у самоходок и обслуживающих машин четыре цилиндра. Но поршни, клапана, карданы и все прочие детали одни и те же. Чтобы в боевых условиях из трех-пяти подбитых машин собирать целую.
Военные переглянулись. Молодой путиловец с залысинами хмыкнул:
— Универсальная техника всегда проигрывает специальной. Наша модель со стосемимиллиметровым орудием будет щелкать этот зоопарк с полутора километров, как семечки!
— Когда Сячентов эту пушку, наконец-то, выдаст, — проворчали за спиной молодого и все инженеры невесело рассмеялись.
Буденный уперся кулаками в стол и поднялся:
— Я за «коробку»! Один тип масла, один тип горючего. Помню, в зимнем походе мы намучались. В Первой Конной у меня было пятьсот автомашин, чуть не у каждой передачи переключались по-своему! С «Остина» на «Фордзон» пересадил водителя — тот сразу машину испортил, потому что там ручка вперед, а здесь педаль назад. Мы же все Триандафилова и Свечина читали, штатное расписание мехкорпуса видели. Танки, самоходные орудия, машины пехоты, тягачи… Сделать все на разных моторах — даже из военных городков по тревоге не выйдем! Постоянно чего-нибудь не хватит!
— Но вертикальная бортовая броня слабее наклонной.
— Зато такие коробочки можно сотнями клепать, сварные швы тут простые, зарезка не под углом. И вот, я вижу, на нижнем лобовом листе усиление?
— Это бульдозерный отвал, — сказал Корабельщик. — Чтобы экипажу после ночного марша не махать лопатами, вынимая шестьдесят кубометров грунта на танковый полукапонир с въездом.
Буденный посмотрел на молодого питерца хищно:
— Товарищ Зальцман! При следующих испытаниях вам от меня именная лопата! Можете начинать смеяться! Товарищ Корабельщик, почему окапывание с марша не включено в программу испытаний?
— Сюрприз готовили, — Корабельщик пожал плечами. — А отвал планировали установить через год, когда Пенза, наконец, хоть одну марку гидроцилиндров научится без протечек делать.
— В конце концов, это просто нечестно, — вроде бы и в стол, но громко пробурчал несломленный Зальцман. — Если товарищ Корабельщик знает ответ, зачем он вынуждает нас мучиться над заведомо решенной задачей?
— Если в танк попадет снаряд корпусной четырехдюймовки, — медленно сказал Фрунзе, — то ваш двигатель просто сделается дополнительной осколочной рубашкой, и защитить экипаж, как вы замыслили, не сможет.
— А если рядом с танком упадет снаряд морской шестидюймовки… Или моего главного калибра… — приятно улыбнулся Корабельщик, — то наша коробочка до Луны долетит, она же всего двадцать шесть тонн весит. К счастью, корпусных четырехдюймовок на всей планете в десять-двадцать раз меньше, чем этих коробочек мы в силах выпустить.
— Хорошо, — зашелестел страницами блокнота еще один инженер, на сей раз москвич, — но для чего такая башня огромная? Зачем два метра? Карусельный станок для обработки погона…
— Уже несколько лет разрабатывается в интересах флота, месяц назад вышел на испытания. Зато по мере развития артиллерии вы сможете втыкать сюда пушки до тех самых шестидюймовок, без кардинальной переделки корпуса.
— Но вряд ли танк продержится в первой линии пятьдесят лет, — так же медленно произнес Фрунзе. — И даже двадцать не продержится. Конечно, можно толщину брони наращивать, можно экраны. Но, рано или поздно…
— Сколько-то продержится, — вздохнул Корабельщик. — Я же вам не конкретно танк предлагаю. Вы заметили, что я ни слова не сказал о подвеске, о ходовой части, о фрикционах, пушках и так далее? Предлагается сам принцип. Конструировать сразу семейство машин, с учетом возможности его модернизировать, раз. Обязательные макетные испытания, два. Унификация во всем, три.
— Надо мне авиаторов так же пропесочить, а то у них в каждой кабине все по-своему. — Ворошилов потер пухлый подбородок. — Мне как-то показывали, я ничего не понял. В одном самолете два циферблата, в другом шесть. Здесь высотомер слева, а там справа. На одном самолете главный прибор измеряет скорость, на другом — обороты мотора. Где-то штурвал, где-то ручка… То ли дело конь! Поводья везде одинаковые!