— Ладно, я коммуняка-безбожник, мне и не положено верить вашим сводкам. Но почему вы собственному своему Статистическому Комитету не верите?
Стоявший перед своим креслом инженер поспешил вернуть беседу в прежнее русло:
— Во-вторых, товарищ Корабельщик, вы все упоминаете, что делать и строить нам. А ваша роль какова?
— Ну какая у комиссара роль? — анархист вытащил из-за пазухи большой пистолет, повертел и спрятал. — Расхаживать за спинами с маузером, да пулю в затылок пускать одному-второму. Чтобы жизнь малиной не казалась. Ну еще речи там задвигать всякие, про мир во всем мире… Вы же этого ждали, когда чекисты вас выдергивали с корнем из-за праздничных столов?
Собрание переглянулось, не понимая — то ли снова шутка, то ли уже оскорбление.
— В-третьих, — сказал все тот же ближний к матросу инженер, — почему вы полагаете, что заставите нас работать на таких условиях? В тюрьме творить нельзя!
Тут Корабельщик заржал так, что собравшиеся поняли: да он просто сумасшедший, заморочивший Ленину и Свердлову голову неимоверной смелостью мечтаний, кошмарным прожектерством. Обижаться на такого грех, надо высидеть нелепое совещание до конца, и потом уже можно будет за рюмкой вишневки обсуждать с друзьями глупость новой власти.
Отсмеявшись, анархист замолчал резко, словно выключенный паяц.
… И обвел напряженные лица взглядом — словно бы объектив довернули, включили резкость. Какие они масса, они же разные! Все разные, все!
Первый инженер, что возражал мне как бы общим гласом — Степан Прокофьевич Тимошенко. Широкие скулы, буйные кудри, высокий лоб, короткие усы «щеточкой», аккуратно подстриженная бородка. Вытащили из Киева, где Степан занимался теоретической механикой. В моей истории Тимошенко сбежит от белогвардейцев Деникина в девятнадцатом, и вершину — «балку Тимошенко», на которой сопромат построен чуть более, чем полностью — разработает уже за границей.
Рядом с ним седой, важный старик. Треугольная бородка превращает вытянутое лицо в совсем уж откровенную каплю, острием к низу. Очки-велосипед простенькие, да на что Вернадскому внешние эффекты! Собирался учреждать Украинскую Академию наук под патронажем гетмана Скоропадского, и вечером встретил — случайно, конечно! — ученика с горящими от изумления глазами. Рванул в Москву, подивиться на голубой экран. Прямо в коридоре, перед совещанием, дед вцепился мне в пуговицы, требуя объяснить, как я получаю информацию напрямик из ноосферы. Пришлось разочаровать академика: интернет, еще и через хронотентакль — всего лишь рукотворный протез ноосферы. Что-то может, но намного больше не может. Вернадского не то, чтобы уговаривать — выгнать, наверное, рота латышских стрелков не сдюжит.
В тени старца совсем юное лицо. Резкие скулы, покатый лоб, загар, короткие черные волосы, владелец постоянно ерошит их, когда не согласен с моими словами — но не лезет вперед патриархов, уважает седины. Сам-то гимназист еще, ровесник века, даже университет пока не окончил. Георгий Богданович Кистяковский. Здесь ему не вступать в Белую Армию, не плыть из Крыма в Константинополь. Заниматься ему химией под руководством самого великого Ипатьева. Ладно, как-нибудь перебьется великий американский народ без полиэтилена, да и взрывчатка ему зачем? Сказано: доктрина Монро, вот и сидите в своем полушарии.
А великому Ипатьеву мы дел найдем ничуть не меньше. Вот он, Ипатьев, рядом: химик от химика недалеко падает. Владимир Николаевич красавец, оперному злодею впору. Гладко зачесаные русые волосы, широкие даже под пиджаком плечи, прямая осанка царского генерала, ухоженная борода, усы «шевроном», тоже волос к волосу. А прославится не успехом у дам, прославится высокооктановым авиатопливом — тем самым, что заливали в «цемент-бомберы», «хеллкеты», «корсары», «аэрокобры» и «лавочкины», тем самым, что в моем варианте истории везли конвои PQ. Уговаривать Ипатьева не пришлось: хоть и царский генерал-лейтенант, а сам Ленин его уважает. Напротив, это Ипатьев уговорил работать на Совнарком бывших своих сотрудников по Химическому комитету. А химический комитет — это первый в России бензольный завод, первый азотный завод, это увеличение выпуска взрывчатки с сотен тысяч пудов до миллионов, за два года Первой Мировой войны. Это вся русская химическая промышленность, а не просто красиво подстриженные усы.
По правую сторону стола еще трое. Свет из окна вырисовывает их мягко, решительно — наилучшее освещение для фото, для художника; стоит, наверное, сделать исторические снимки.